Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Из Вены Лев выехал 25 сентября, и несколько первых дней балканской командировки провел в сербской столице Белграде. В «Киевской мысли» появились его «первенцы» — корреспонденции «В дороге» и «Белград»,[354] подписанные привычным псевдонимом «Антид Ото». В дальнейшем некоторые материалы печатались под именем «Л. Яновский».

Пятого октября корреспондент отправился в Софию, которая стала его резиденцией на протяжении начального, наступательного периода первой Балканской войны. Троцкий понимал, что Болгария, являясь наиболее крупной балканской страной, главным участником антиосманского союза, причем участником, ставившим национально обоснованные цели, будет наиболее удобным местом для наблюдений. Он безвыездно находился в Болгарии полтора месяца, до 26 ноября 1912 года, а в следующие месяцы неоднократно приезжал в Софию.

По этой причине болгарские сюжеты в его корреспонденциях превалировали, хотя он уделял внимание и другим странам региона. После выезда из страны, продолжая писать о Болгарии, он чувствовал себя свободнее, не будучи связанным цензурными ограничениями болгарской стороны. Правда, российская цензура сохранялась, с ней приходилось считаться, и не все статьи о болгарских реалиях появились тогда в печати.

Троцкий интересовался самыми различными проблемами Болгарии и соседних стран, общими и частными, внутренними и международными. Важным был цикл из трех статей, который позже, готовя к печати соответствующий том своих сочинений, Троцкий назвал «Загадка болгарской демократии».[355]

В этих статьях он пытался самостоятельно разобраться во внутриполитических процессах, характерных для «запоздалой страны», то есть малой страны, вышедшей на арену государственной суверенности недавно, позже других национально-государственных образований, и стремившейся найти свой путь самостоятельного развития.

Троцкий давал читателям представление о болгарской политической системе, сочетавшей демократические принципы с элементами абсолютизма князя (а позже царя) Фердинанда. Это своеобразие он иллюстрировал характеристикой тех политических сил, которые попеременно приходили к власти и обеспечивали себе после этого парламентское большинство, сокрушительно громя соперников. «Эти парламентские катастрофы представляют собой единственный устойчивый элемент болгарской политической жизни», — писал он с изрядной долей иронии.

Таковой была, по мнению Троцкого, важная, но все же внешняя канва болгарской политической жизни. Более существенные особенности политической обстановки он видел в наличии множества партий (не менее десятка, по его подсчетам), причем не имевших принципиальных различий, за исключением двух «фракций» расколотой социал-демократии.

Обратим внимание на то, что Троцкий использовал термин «фракции», а не «партии», хотя и «тесняки» и «объединенные» социал-демократы были совершенно самостоятельными организациями с особым членством, программами, уставами, руководящими органами, признанными лидерами, местными ячейками, прессой и т. д. Такой подход был удобным в попытках достижения единства, от которых Троцкий упорно не отказался не только по отношению к российскому социал-демократическому движению, но и на Балканах.

Да и отрицание принципиальных различий между остальными партиями было условным и скорее являлось данью концепции, нежели соответствовало реалиям. Троцкий позабыл о существовании Земледельческого союза. Он недооценивал русофильские и русофобские тенденции в политической жизни страны. Но в то же время он был прав в подчеркивании сходства главных политических установок основных партий, ведущей роли личностного фактора. Автор делал важный вывод о зависимости ускоренного развития Болгарии от внешнего влияния развитых стран Европы.[356]

Под давлением упрямой силы фактов Троцкий отходил от примитивного классового принципа, отказывался от понимания демократии лишь как формы господства буржуазии, хотя и предпочтительной формы для пролетариата, осознавал тенденции и особенности развития парламентаризма конкретной страны, болгарских политических реалий в их сложном переплетении с влиянием монархического фактора в принципе и личностью монарха Фердинанда в частности.

Можно было бы, разумеется, говорить о приспособлении к требованиям либератьной газеты, что действительно имело место, но в то же время Троцкий никогда не писал противоположное тому, что составляло сущность его политических воззрений. Более того, идеи «догоняющего развития», содержавшиеся в болгарском цикле статей, соответствовали его концепции перманентной революции, если, разумеется, понимать ее как перспективную цель, а не текущую политическую задачу.

Военный и международно-политический корреспондент

Троцкий прибыл в Софию как раз в тот день, когда началась первая Балканская война — 5 октября 1912 года. Первые впечатления у него появились в поезде Белград — София, и он поделился ими с читателями газеты «День», стоявшей на меньшевистских позициях.[357] Статья «Перед событиями» была типичным репортажем, откликом на мнения, которые высказывали ехавшие с ним в одном купе представители болгарской и сербской элиты и другая публика, а также британский журналист (последний, правда, произносил в основном междометия). На первый взгляд, воздерживаясь от собственного мнения, Троцкий использовал устные и газетные свидетельства для своих лишь слегка прикрытых прогнозов. Он полагал, и небезосновательно, что союзники могут рассчитывать на серьезные военные успехи только в первое время при условии их энергичных действий. Длительная военная кампания им была не по силам, так как Турция способна была выдвинуть «тяжелые малоазиатские и сирийские резервы». Любопытна ироническая характеристика британского журналиста, от которой язвительный «Антид Ото» не мог удержаться, но написанная не только для развлечения читателей. Эта оценка предваряла рассуждения о том, насколько неадекватно характеризовала западная пресса Балканские войны. Мы читаем: «Он великолепен, этот посланник от прессы. Его ноги с уверенными в себе плотными округлостями занимают половину купе. В плотных чулках, в плотных гамашах над огнеупорными подошвами, в ковровом серо-клетчатом костюме, с короткой толстой трубкой лучшего качества в зубах, с выгравированным пробором, двумя желтыми чемоданами из кожи допотопного животного, он неподвижно сидит над книжкой Анатоля Франса «Les dieux ont soif» («Боги жаждут»). Он в первый раз на Балканском полуострове, не понимает ни одного из славянских языков, не говорит ни слова на немецком, владеет французским лишь настолько, насколько это совместимо с достоинством умеющего себя вести великобританца, не глядит в окна и ни с кем не разговаривает… Он увидит ровно столько, сколько необходимо публике «Вестминстерской газеты»».