Голубиная книга 2 (СИ) - Ирина Боброва

и по той же причине, что и Ярила: в Ирий вернуться хотел, к жене и сыну. Не знал, сколько времени они там, в одиночестве, живут. Душу Велесову крутило нехорошее предчувствие. Раньше он по инерции людскими понятиями жил, на время внимания не обращал. У людей как — сколько бы времени тебе не отпущено было, а конец всё равно один будет. И не сбежишь от смерти, не отвертишься, хоть два десятка лет проживёшь, хоть все сто. А у богов времени — что грязи, не меряно. Только сейчас понял Велес цену бессмертия, и такая же тоска охватила его. Ведь если ты вечен, то рядом с тобой умирают, а ты живёшь. Вот батюшка его, царь Вавила умрёт, а он, Власий — Велес, жить будет. И сёстры любимые умрут, а он будет здравствовать. И жена, Дубравушка милая, состарится, да душу на волю отпустит, а ему всё это смотреть, в путь провожать безвозвратный, а самому жить, жить, и жить бесконечно.

Вавила похожие чувства испытывал. Шибко задело его известие о том, что царица Кызыма по царству Пекельному бегает, ревностью обуянная, его ищет. Он — то думал, что жена с сыном новорожденным сидит, что дитё в порядке да под присмотром, а оказалось, что и отца нет, и мать отсутствует.

Кызыма не бегала, справедливости ради отметить надо, она вообще степенная женщина была, движений лишних не любила, суетой не увлекалась. Шла себе, и шла размеренно, не сбавляя темпа. И что мешок с волосатым обитателем ада за плечами тяжелел с каждым шагом, её не смущало. Степняки, они повальное увлечение кармой имеют — фатализму все, как один, подвержены. Раз так сделалось, значит так оно и надо. Не однажды оказывалось, что правильна эта позиция.

Царица Лукорморская шла, шла, с камня на камень перескакивала, через ручьи с водой кипящей переправлялась, на горы из костей человеческих сложенные карабкалась, да вниз спускалась. Наконец вышла на дорогу, что вела к горе, на вершине которой стоял замок Усоньши Виевны.

— Усоньша секир башка насовсем, — пробормотала Кызыма, каким — то неизвестным науке, наверное, чисто женским органом, почувствовав, что пришла к цели, нашла место жительства соперницы.

Прибавила она шагу, аркан на поясе подтянула, к подъёму на скалу приготовилась, да не тут — то было: выскочили на дорогу черти. Заросшие чёрной шерстью, рогатые, хвостами машут, копытами стучат, а сами плутовски улыбаются и похрюкивают, предвкушая хорошую пакость.

— Ой, наны — наны — наны! — Поют и вокруг Кызымы скачут. — Ой, наны — наны — наны! А давай в игры играть, в кошки мышки!

Сцепились лапами и в хороводе закружились, да быстро, что и захочешь — не вырвешься! С чертями хороводы водить опасно, с ними так закружишься, что и мать, и отца, и себя самого позабудешь. Но царица Кызыма хызрырских кровей женщина, и воспитание у неё степное: она и не поняла, что черти перед ней. Для неё все, у кого на морде пятачок поросячий либо рыло кабанье, одним словом называются: «чучка». Животное так себе, в пищу по законам степным не годится, пользы от него никакой, а вред больше для самооценки.

— Эй, шайтан — чучка! — Закричала царица. — Хоровод джок, моя твоя не играй, моя один игра знает — козлодрание!

— Ой, наны — наны — наны, — продолжают своё тянуть черти, но уже более заинтересованно, — а задрать мы завсегда пожалуйста, да вот беда: козла — то нет!

— Зачем джок козёл? Мал — мала есть козёл, — ответила хызрырка и мешок с плеча сбросила.

Упал мешок на дорогу, гул пошёл от удара, будто гиря стопудовая в нём лежала, а царице и дела нет: запустила руку и вытащила за космы махонькое лохматое существо неизвестной породы. Глянула на рыло свиное и, усомнившись, пробормотала: «Чучка?», но, нащупав у того на голове рога, решила, что за козла сойдёт — за неимением лучшего. Размахнулась и швырнула его в чёртовый хоровод. Чертей будто взрывом разметало, разлетелись кто куда, но тут же на ноги повскакивали и с визгом к пленнику кинулись.

— Мой козёл!

— Нет мой!

— Мне!

— Мне, мне кидай!

Орут, друг у друга добычу выдрать пытаются, только клочки шерсти да пучки волос в стороны летят.

Кызыма на них отвлекаться не стала, аркан раскрутила, кинула. Зацепилась петля за выступ на скале. Подёргала царица верёвку — держится крепко, ну и полезла вверх, одержимая желанием законной жены выдрать космы сопернице.

Надо сказать, что «соперница», своими проблемами занятая, ни сном ни духом об этом желании не знала. Она тоже верёвку раскручивала, пытаясь накинуть на рога бык — туру. С пятой попытки удалось. Затянула на мужевых рогах петлю покрепче и потащила за собой. Бык — тур упирается всеми четырьмя копытами, мычит, ревёт — будто его на бойню волокут! Усоньша бычью тушу вперёд вытянет на два шага, как бык — тур назад рванёт и великаншу за собой на два шага утянет. Так они с горем пополам дотащились до подножия замка и в аккурат в центре свары оказались, что черти затеяли, перекидывая друг другу несчастного, занявшего место козла в игре. Усоньша реакцией отменной обладала, машинально схватила летящий предмет и над головой подняла. Черти по инерции вокруг запрыгали, но как поняли, кто перед ними, тут же в себя пришли. Вытянулись по стойке смирно, стоят — не дышат. У великанши с ними разговор короткий, чуть что не так, сразу голову с плеч долой. А чертям хоть и в аду, а жить точно так же хочется, как людям да другим тварям на земле матушке. Да что там говорить, ведь чертям в аду — самый настоящий рай!

— А ну, рогатые, говорите, какую это вы тут игру затеяли? Футбол аглицкий гоняете, али в баскетбол, какой люди негровидные выдумали, потешаетесь?

— Никак нет, Усоньша Виевна! — Хором гаркнули черти. — Козлодрание, Усоньша Виевна!

— Оно понятно, что не мячиком в меня запулили, но родителя козлом только мне называть позволено! — И подняла руку повыше.

Присмотрелись черти, замертво попадали! В лапище держала Усоньша князя Пекельного царства, самого Вия. Заскулили рогатые, со страху у них коленки затряслись, а Усоньша, заботливо так говорит:

— Батюшка, скажи хоть слово!

— Поднимите мне веки… — проблеял изодранный князь Пекельного царства.

Любящая дочь тут же просьбу выполнила: одной рукой ухватила родителя за остатки волос, а другой к лицу потянулась, веки старику поднять. Да забыла, что в руке конец верёвки держит, к которой муж её, в быка превращённый, привязан. Бык — тур взревел, копытами взбрыкнул,