На задворках галактики - Александр Валидуда

Каково это, неожиданно очутиться под огневым налётом Максим прекрасно знал по себе. Навсегда ему запомнился случай из прошлого лета, когда на роль единственного укрытия поблизости могла сгодиться только повозка полевой кухни. И ни щели рядом не оказалось, ни воронки. Он едва успел нырнуть под повозку, где и пережидал разрывы шрапнели. Под конец несколько долгих минут терпел сильную боль от горячей каши, обжигавшей шею и спину, протёкшей из пробитого бака.

За налётом последовал сорокаминутный огонь на разрушение, когда орудия сосредоточились на разведанных фортификациях, основных и запасных артиллерийских позициях, где вражеские расчёты как раз всего несколько минут назад готовились к артиллерийской подготовке.

Наконец наступила фаза подавления. Пятнадцать минут хаконские позиции накрывал двойной огневой вал.

Первая линия разрывов сплошной стеной пришлась на то, что недавно было ближайшей фортификацией, сметая остатки проволочных заграждений, вспахивая траншеи и пространство вокруг них, разрушая уцелевшие дзоты, блиндажи, наблюдательные пункты. Вторая линия вала приходилась на полтораста метров вглубь, принося тот же эффект. Из-за неизбежных недолётов и перелётов, промежуток между двумя валами огня не остался без обработки.

По истечении пятнадцати минут оба вала начали постепенно перемещаться в глубину хаконских позиций – своего рода ложный перенос огня. И так продолжится до перехода артподготовки в артподдержку. Только батальонная батарея 122-х миллиметровых миномётов, да 82-х миллиметровые ПРОГовские миномёты продолжали бить по переднему краю. Но плотность их огня уже позволяла хаконцам очухаться.

Масканин посмотрел на часы. Не считая секунд, восемь ноль-ноль. Ещё минут десять ложного переноса артподготовки. Про эту хитрость он узнал ночью, случайно поймав Танфиева, у которого выдались свободные минутки. Потом это подтвердил, прибывший на рекогносцировку вместе с Аршеневским, начарт полка.

Десять минут. За это время надо хотя бы половину из семиста метров пройти. Благо хоть сапёры за ночь все свои мины поснимали, не надо будет выдвигаться из траншеи по узким проходам. По данным разведки и наблюдений двух последних ночей, хаконцы поснимали и свои мины. Огненные валы ушли вперёд. Пора.

Ещё раз проверил подсумок с пятипатронными магазинами для трёхлинейной винтовки Шумского – безотказного и самого массового в стрелковых частях русской армии оружия, навесил через плечо противогазную сумку с безоболочечными гранатами, потом навесил такую же, но с противогазом, заткнул за пояс сигнальную ракетницу. Запихнул в карман бушлата заготовленные ракеты. Передвинул на портупеи кобуру с 'Сичкарем' подальше на правое бедро, бебут напротив – поближе к пряжке. Пристегнул к винтовке длинный четырёхгранный штык. И покинул КНП с мыслью, что семьсот метров всё-таки далековато.

Обычно позиции враждующих сторон отстояли друг от друга метров на триста-четыреста. Здесь же, в долине предгорий Монберга вышло вот так. На этих рубежах был остановлен 7-й егерский вольногорский полк после месяца беспрерывного наступления. Здесь полк и закрепился в наскоро вырытых окопах. Вскоре его поменял 425-й стрелковый, когда всю дивизию решили вывести во второй эшелон для отдыха и пополнения. Двух недель не прошло, как обескровленный постоянными атаками 425-й был обратно сменён вольногорским полком. Хаконцы за время позиционного противостояния успели оборудовать только две линии траншей, сейчас сооружали третью. Было б у них месяца два в запасе, они как всегда наплодили бы штук шесть, а то и восемь запасных рубежей обороны.

Глядя на изготовившихся к атаке егерей, отчасти заворожено наблюдающих за работой артиллерии, отчасти сидящих на корточках и занятых каким-то ставшим вдруг неотложным делом – проверкой подсумков, снаряжением магазинов, заточкой бебута, или просто курящих, поручик сразу ощутил разлитую по траншее, словно некую осязаемую субстанцию, общую психическую энергию. Так всегда бывало перед атакой. Как будто включалась одна на всех программа поведения или, если угодно, брал верх некий коллективный рефлекс. И только сигнала к атаке не хватало, чтобы эта разлитая энергия воплотилась в тот толчок, который пошлёт тысячи людей на смерть вопреки естественному перед ней страху.

Эта мысль, в виде образов, проскочила в голове Масканина за какую-то секунду. И он припомнил тут же, как в первые месяцы войны картина была иной, страх смерти зачастую брал верх, кроме, разве что, у ветеранов и восемнадцати-двадцатилетних мальчишек, у которых по молодости лет страх смерти отсутствовал. Да и то не у всех. Насмотрелся он, и как поначалу воевали соседи – линейные стрелковые части. В первые месяцы атаковать противника при неподавленных пулемётах, да под минами и шрапнелью умели только гвардейцы, вольногоры и штурмгренадёры.

На лицах ожидающих сигнала егерей страха не было. Отрешённость – это да, самосозерцание – тоже, да что угодно. Естественно, страх они чувствовали, большинство из них, кроме совсем уж одуревших. Но загнан он был в глубокие закоулки души. И могло ли быть по-другому, когда чуть ни восемь из десяти воюют больше года, примерно половина с самого начала, а у некоторых это не первая война?

Наконец позади позиций в небо взвились красная и жёлтая сигнальные ракеты. Сигнал батальону к атаке.

Масканин выставил в зенит свою ракетницу, нажал спуск. С дымным хлопком вверх устремилась зелёная ракета. Её дребезжащий шелест едва угадывался на фоне канонады. Слева, одна за другой взвились ещё три зелёные ракеты, что означало – остальные роты начинают.

– Ну что, соколики, – совершенно буднично сказал Масканин, в ответ на устремлённые на него взгляды. – За мной. И рывком перемахнул через бруствер. Стараясь не отстать, за ним бросился сержант с закинутой за спину Р-200.

Молчаливо, с десятисекундной заминкой, егеря покидали траншею, вслед за унтерами-взводниками. Егерям не требовались возвышенные патриотические речи. Не нуждались они и в понуканиях и угрозах. Вишь, офицера пошли в атаку, за ними унтера. Айда, ребята, не давай им оторваться… Дело обыденное.

Со стрелковыми взводами, но с минутной задержкой, пошли и полуротные огневые группы, состоявшие из снайперов и расчётов станковых пулеметов и лёгких 82-мм миномётов. Их ближайшая задача была найти выгодные позиции на нейтральной полосе и поддержать огнём атакующие цепи.

Отсчитывая в уме пройденные метры, Масканин замедлился, достигнув окопов боевого охранения. Оглянулся. Рота шла за ним скорым шагом, экономя силы для стремительного броска в конце. Что ж, беречь силы – штука полезная, пока есть возможность надо пользоваться. Если конечно сейчас не начнут выползать из всех укрытий, не смотря на продолжающийся обстрел, хаконцы. А если у них остались ещё неразбитые пулеметы… Скоро это выяснится.

Полностью вычистить траншеи артподготовка не могла. Хаконцы, из тех кто всё ещё жив, даже при продолжавшемся огневом подавлении, обострившимся чутьём распознают начало атаки (а сейчас при переносе основного огня в глубь и сам бог велел) и бросятся на позиции. Плюя на падающие на голову смертельные гостинцы. Поручик знал это по собственному опыту. В подобной ситуации единственный выход – это попытаться сорвать вражескую атаку. Бросать же окопы первой линии, рассчитывая на успех во второй – верный конец. Во-первых, зря подставляться под шальные осколки во время драпанья, во-вторых, позволить противнику занять передние траншеи – себе дороже. Как правило, это всего лишь отсрочка погибели. Бесславной погибели. И даже если отобьёшь последующие атаки, всё равно потом возвращать брошенные позиции назад.

Маловато часа на артподготовку как не крути. Лучше два. Но все упирается в количество накопленных огнеприпасов. Двести метров.

Захлопали первые винтовочные выстрелы в хаконской траншее. Редкие пока и не особо опасные.

Ещё перед тем как перепрыгнуть бруствер, Масканин отстранился от эмоций и пребывал сейчас в состоянии 'растворения в пространстве'. Так он для себя называл это состояние, когда охватываешь целиком всю доступную тактическую обстановку, а заодно включается особый режим работы мозга, когда мысли и чувства обостряются до предела. Мельком подумал о БТРе. Устаревший ещё до его рождения Б20, с лёгкой сантиметровой броней, изношенным карбюраторным двигателем в триста лошадок, имел предел скорости шестьдесят км в час. И то по шоссе. Толку от него в бою почти не было. Но в атаке не помешал бы. Однако стоит сейчас, не имея и капельки горючки.

За поручиком двумя цепями шли три взвода первой полуроты. Позади старались не отставать расчёты тяжелого вооружения первой ПРОГ. Вторая полурота, ведомая Зимневым, наступала правее. Триста метров.

Выстрелы участились, появились первые потери. Несколько раненых, кто был в состоянии, начали отползать назад. В ответ вольногоры не стреляли. Напрасная трата патронов. Шли молча тем же скорым шагом.