Тринадцать ящиков Пандоры - Аренев Владимир Константинович

Вдруг второй, так и не сказав ни слова, поднялся и вышел, кивнув секретарю.

Тот промокнул пот со лба.

— Прошу вас, господа, — махнул рукою. — Его Светлость вас примет.

Томас недоуменно обернулся — оказалось, ирландец остался, где был.

Но уж вперед меня ты не пройдешь, подумал со злостью, шагая в дверь.

Однако, когда четверть часа спустя мир перевернулся и встал с ног на голову, присутствие ирландца показалось ему меньшим из зол.

— Так-то, джентльмены, обстоят дела. — Господин премьер-министр, сэр Уильям Лэм, второй виконт Мельбурн, выглядел бледным и осунувшимся. Теребил ксанадское кольцо, с камнем для остроты разума. Второй камень — оправленный в серебро аметист для разжижения крови — был воткнут в широкий галстух. — Не стану говорить, что за стены кабинета сказанное мной выйти не может.

— Сколько у нас времени, ваша светлость, сэр? — спросил Томас.

— Господин Пюисегюр осматривал Его Величество утром и ручается за шесть дней.

— Полагаю, мы успеем, сэр. Не можем не успеть. Да и люди Его Величества в Ксанаде, несомненно, приложат все силы, чтобы…

Премьер-министр вздохнул, поднялся, открыл секретер. Вытащил лист веленевой бумаги — помятый, в темных пятнах.

— А вот об этом, — сказал, протянув его Томасу, — во всей стране знают шестеро — включая теперь и вас, господин Элрой. И, например, Фицпатрику кажется, что это непозволительно много.

Ирландец чуть склонил голову набок. Казалось, происходящее его забавляет. Был он при сэре Уильяме кем-то вроде конфидента — хотя что за конфидент из ирландского сержанта, Томас представить не мог.

А когда Томас дважды перечел документ и поднял глаза, ирландец хмыкнул:

— Ваша светлость, сэр, может, и не стоило? У джентльмена, как посмотрю, в мозгах теперь такое — в пору снова душевода звать.

— Как это возможно, сэр? — спросил Томас. — Если это убийство, то значит… значит…

— Вот это вам и предстоит выяснить. И, по возможности, не прибегая к помощи сэра Артура: мы не вправе рисковать, увы. Доверять там вы можете лишь Фицпатрику, отныне он — ваша тень и ваша нянька.

Томас кивнул:

— Спасибо, ваша светлость, сэр, я и сам хотел зашить себе карманы — а теперь-то будет повод.

Сержант Макги ухмыльнулся:

— Я сразу смекнул, что мы поладим, сэр.

16 июня. Полдень (и вне времени)

Томас вдруг понял, что судорожно сжимает кулак. Вздохнул, расслабил руку. Свесил ее вдоль тела. Тут же поймал себя на том, что теперь теребит подол мундира.

Проклятый ирландец косился насмешливо. Хорошо хоть молчал.

— Господа… — Из тени выдвинулся душевод: коротконогий щуплый девонширец, для разнообразия одетый не в сюртук, но в халат толстого шелка-сырца. В бледно-желтом свете гудящих ламп цвет халата был неуловим: не то голубоватый, не то салатный с густой изумрудной прозеленью.

Потом он повел рукою — и Томас увидел узкий, плечами заденешь о стены, проход, которого — он побился бы об заклад! — миг назад не было.

Солдаты у дверей остались недвижны: два истукана в сверкающей серебристой броне, с опущенными забралами, психокинетические метатели на плечах. А может, и вправду — никакие не солдаты, а статуи?

Один из них переступил с ноги на ногу.

Узкий проход вел, закручиваясь: влево, влево, влево и, кажется, вниз. Потом выровнялся, раздался — и вывел в небольшой зал. В центре — два черных зеркала-резонатора со слабо флюоресцирующим кругом между ними. В круге невысокий столик на ножке, на столике толстая, пальца в три, свеча. В двух шагах от столика, на полпути от него к одному из зеркал, в пол была вделана отполированная бронзовая пластина.

Ирландец, словно делал уже это много раз, ступил на пластину. Томас, поколебавшись под строгим взглядом душевода, встал рядом.

— Господа, — произнес душевод бархатным обволакивающим голосом, — все металлические вещи весом более половины фунта надобно оставить вон там, на столике.

Показал рукою, но ни Томас, ни ирландец не сдвинулись с места.

Душевод вздохнул и зажег свечу. Отошел за зеркала и заговорил, пристально глядя куда-то над их головами:

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Пленительное место! Из него, в кипенье беспрерывного волненья, земля, как бы не в силах своего сдержать неумолимого мученья, роняла вниз обломки, точно звенья тяжелой цепи…

По мере того как слова скользкими рыбками выныривали из волн бархатистого голоса, свеча разгоралась. Огонек ее словно менялся в цвете: сперва красный, он стал желт, потом подернулся синеватой рябью — и наконец в нем заплясали зеленые искры. В зеркалах свеча отражалась по-разному: в левом играло зеленовато-желтое пламя, в правом же, отставая на несколько минут, бился все тот же красноватый огонек, который танцевал над фитилем свечки в самом начале.

— …между этих скал, где камень с камнем бешено плясал, рождалося внезапное теченье, поток священный быстро воды мчал…

От огонька к огоньку в отражениях протянулся тусклый радужный мосток: словно туманное дыхание, словно дымка над утренней рекою.

Томас почувствовал, как вспотели ладони.

Дымка уплотнилась, дрогнула — тым-тым-тым — короткими всполохами, рассеиваясь и снова наливаясь жемчужно-красно-желто-зеленоватым светом. А Томас понял, что всполохи и удары его сердца резонируют друг с другом — и не ясно, что чему задает ритм.

Душевод все ронял:

— …и из пещер, где человек не мерял ни призрачный объем, ни глубину, рождались крики…

И Томас — здесь, сейчас, в мерцающей полутьме — услышал тихий стон-вскрик-шепот. Тысячи голосов не в лад тянули бесконечную литанию, резонировавшую с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, с мерцанием туманной мглы.

Голос душевода изменился: сделался глуше, будто отодвинулся на несколько шагов, зашел за некую преграду; но и чуть быстрее слова не падали мерными каплями, а позванивали быстрыми горошинами по стеклу:

— …и тень чертогов наслажденья плыла по глади влажных сфер, и стройный гул вставал от пенья, и странно-слитен был размер в напеве влаги и пещер…

Томас не мог отвести взгляд от дымки: брошенной сверху завесы, поволоки, — там изгибались тени, пахло, как в грозу, а в волосах проскакивали быстрые сиреневые искры.

Томас сделал шаг, потом еще один, дымка не приближалась, но делалась все плотнее, превращаясь в проход, в дыру, в коридор огней, в звон хрустальных колокольцев и хруст ледяных кристалликов под ногами.

Он еще слышал взбирающийся вверх-и-влево голос душевода — но так, будто слова стали смутными полуснами, а за ними тянулись видения другие, обещая небывалые наслаждения и опасности.

И потом Томас понял, что уже не идет, а стоит, судорожно вцепившись в руку ирландца, а над ними, слева, справа, со всех сторон, поблескивает, переливаясь холодной радугой, кристаллическая пещера.

Журчала вода, в воздухе витали странные ароматы.

— Добро пожаловать в Ксанад, благословенную страну, сэр, — произнес ирландец и, кажется, подмигнул.

Томас Элрой вне времени

Он всегда жил, чувствуя, что родился слишком поздно. Все, что могло случиться на старой доброй Земле и в старой доброй Англии, — уже случилось, а ему остается лишь скучная верная служба.

Нет, ему пришлось послужить… До сих пор, спустя три года, он порой просыпался, со страхом думая, что увидит вокруг бревенчатые, проконопаченные мхом стены форта Ллойд. И что разбудил его не лай бродячих собак, но крики краснокожих дикарей. И он хорошо помнил, с каким звуком впиваются в красное сукно мундира стрелы с каменными наконечниками. Помнил тяжесть полковника Озборна, завалившегося в седле, крики солдат позади, когда он гнал прочь, придерживая сползающего полковника, по узкой — кони едва помещались бок о бок — тропе. Тогда-то, бросив уже бесполезный психокинетический метатель и лежа в ночной тишине, левой рукой прикрывая рот стонущему полковнику, а правой сжимая мокрую от пота рукоять ножа, он впервые почувствовал, как тонка грань, отделяющая спокойное цивилизованное существование от дикости. И ему понравилось это чувство.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})