Дипломатия Волков - Холли Лайл

Осторожным прикосновением умственных щупалец Дугхалл притронулся к каждому из живых обитателей комнаты; в основном все крепко спали. Несколько человек колебались на грани сна. Кроме него самого, бодрствовал только один человек. Подавив вздох, Дугхалл крошечным запасным кинжальчиком, пронесенным через тщательный обыск – ну кому из стражников придет в голову искать ножик длиною с большой палец в складке жира на животе почтенного дипломата средних лет? – сделал на ладони мелкий порез и, уронив каплю крови на пол, призвал мирный сон к тому, кто бодрствовал, к тем, кто засыпал, к тем кто боролся с кошмарами.

Он не стал ничего делать со стражниками, сидевшими возле двери и, пересмеиваясь, вспоминавшими изнасилованных женщин и награбленное добро. Во-первых, на людях Сабиров были заговоренные амулеты, изготовленные кем-то из Мастеров и защищавшие их от мелких чар. Ну а во-вторых, он просто хотел, чтобы эти ублюдки оставались снаружи. Лучшего места для них нельзя было найти.

Удостоверившись в том, что среди временных обитателей комнаты бодрствует лишь один, Дугхалл сел и устроился между двумя трупами. Он прикоснулся руками к холодным телам, отыскивая ладони. Нащупав их, он уложил мертвецов на пол перед собой, превозмогая окоченение. Крови от них не получишь, поэтому придется делать предложение плоти. Она укрепит заклинание, но затруднит власть над ним. Отголоски чар, все еще метавшиеся по залу и городу, заставили его помедлить. Как бы чисты ни были его намерения, какой бы оборонительный характер ни носило его заклинание, злые отзвуки подействуют на чары, обратят их против него самого и тех, кто сейчас с ним. Однако он не мог бездействием обречь на смерть – и худшее, чем смерть, – немногих уцелевших членов своей Семьи... он должен был предпринять попытку спасения, зная, что она все равно закончится смертью и худшим, чем смерть.

К счастью, Сабиры уже сожгли трупы других Галвеев. А собственных мертвецов – он в этом не сомневался – захватчики должны были перенести к себе в Дом; пока враги не освятят для себя Дом Галвеев, любой другой поступок будет считаться еретическим. Предложение всего только двух трупов весьма незначительно для его целей, однако те из родичей, хотя бы частица которых не сгорела в огне, добавят силы жертвоприношению. Ну а то, что в стенах Дома трупов осталось немного, поможет ему удержать власть над чарами, если что-то выйдет не так.

Сколь полное равновесие... какая узкая грань между недостатком и избытком.

Первым делом он перерезал ладони трупов и стиснул ранки вместе. Потом положил собственную окровавленную ладонь поверх двух мертвых и зашептал:

Кровью живых,Плотью усопших,Вас призываю,О духи Предков,Ушедших прежде.Враги за стеной,Враги внутри Дома,Они ворвались,Они убивали,Грабеж творили,Брали добычу,И побеждали,И покоряли.

Придите ныне, о духи мертвых,Всю плоть усопших в Доме ГалвеевВам предлагаю я вместо крови.Гоните из Дома, чужих гоните,Но не вредите, не лейте крови.И даже боли да не чините.Прошу не мести,Прошу спасенья.Вам отдаю я и кровь, и душу,За безопасность врага и другаВнутри стен Дома,Покуда чары сии вершатся.И так да будет!

Холодный голос – далекий, как темное королевство между мирами, и близкий, как сама смерть, – шепнул ему на ухо: «Мы слышим».

Палец духа провел черту на его щеке, и язык, не существующий в физических областях мира, слизал кровь с ладони. Нечто вздохнуло. Нечто захихикало. Волосы на затылке Дугхалла встали дыбом, ледяной пот высыпал на верхней губе и лбу, струился по ложбинке меж лопаток, увлажняя ладони. Ему еще ни разу не приходилось призывать мертвых и оставалось лишь надеяться, что подобной нужды в его жизни больше не будет.

Но тут трупы вдруг засветились изнутри – как толстые свечи с горящими в глубине фитилями. Неяркий поначалу красный свет разгорался, тела теряли плотность, становились прозрачными. Дугхалл ощущал течение чар, сильное, словно река. Однако сила их явно превосходила ожидаемые им пределы. Сколько же мертвецов находилось сейчас в стенах дома? Неужели он пробудил дремавший магический поток? Дугхалл не мог найти места, из которого заклинание черпало дополнительную силу, однако пока он искал исток, отчаянно пытаясь подчинить своей власти самовольно выплеснувшуюся энергию, магическая река вздыбилась и, преодолев пределы, внутри которых он мог еще ограничить ее, хлынула наружу.

Дугхалл закрыл глаза и принялся молиться о том, чтобы в совершенном им заклинании не оказалось даже тени ненависти, тайного желания погубить, уничтожить врагов. Тогда враги, безусловно, умрут – а вместе с ними и он сам, и все, что находится с ним в комнате.

Хасмаль беспокойно переворачивался с боку на бок на койке корабля, вновь пробужденный от кошмарного сна чьим-то хохотом. И опять лишь смех задержался в его памяти, звонкий, женственный, не имеющий никакого отношения к миру, в котором он обитал.

Во сне его осмеивало повисшее над ним в воздухе крохотное создание, волосы его светились словно рубины, крылья сверкали и искрились в ослепительном солнечном свете, нежное тельце не превышало размером ладонь. Порождение мира духов – того самого мира, к которому он обратился, пытаясь избегнуть судьбы. Одна из подобных этому созданию велела Хасмалю бежать. А собственные гадания и заклинания привели на этот корабль, капитану которого нужен был человек, умеющий чинить всякие вещи и обращаться с металлом.

Его предшественник, корабельный кузнец, прибыл в порт, имея в избытке деньги, но не досчитываясь здравого смысла: он умудрился напиться и попал в беду. Так что, нанимая Хасмаля, капитан твердо заявил, что не будет выкупать своих людей из тюрьмы. Хасмаль, будучи человеком непьющим, к тому же посвятившим последний период своей жизни уклонению от неприятностей, никаких проблем в этом требовании не усмотрел. Несколько предшествующих нынешнему дней он работал, готовя корабль к выходу в море, а капитан проводил свое время – пока безуспешно – в поисках груза. Он заверил Хасмаля в том, что «Кречет» подолгу в гаванях не стоит и что через каких-нибудь пару-тройку суток они отплывут.

Хотя плыть по морю было бы лучше, обещание это пока утешало Хасмаля. Впрочем, смех какой-то ехидной феи звенел в его снах, мешал ему спать, и теперь, лежа во тьме, он подумывал, не бежать ли в глубь суши, подальше от людей, не укрыться ли в сырых, мрачных джунглях.