Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

свечи и капнул им на лысину старика. Почувствовав на голове горячий жир, монах вскрикнул и проснулся; юнцы прыснули от смеха.

Вздохнув, Филип встал. Он подошел к молодому человеку сзади, схватил его за ухо и без церемоний потащил в южный придел. Эндрю оторвался от молитвенника и нахмурился — ничего предосудительного, по его мнению, не произошло.

Когда они были уже вне слышимости остальных монахов, Филип остановился, отпустил ухо юноши и строго произнес:

— Имя?

— Уильям Бови.

— И что за дьявол вселился в тебя во время торжественной мессы?

— Меня утомила служба, — угрюмо проговорил Уильям.

Филип всегда презирал роптавших на свою долю монахов.

— Утомила? — Он слегка повысил голос. — Что же такое ты сегодня сделал?

— Заутреня да месса среди ночи, потом перед завтраком, потом еще одна, потом занятия и теперь вот торжественная литургия, — дерзко ответил Уильям.

— А ел ли ты?

— Завтракал.

— И надеешься, что будешь обедать?

— Надеюсь.

— Большинство людей в твоем возрасте от зари до зари надрываются в поле, чтобы заработать себе на завтрак и обед, и, несмотря ни на что, они отдают часть своего хлеба тебе! Знаешь, почему они делают это?

— Знаю, — проговорил Уильям, глядя в землю и переступая с ноги на ногу.

— Говори же.

— Они делают это, потому что хотят, чтобы монахи молились за них.

— Верно. Трудолюбивые крестьяне дают тебе и хлеб, и мясо, и теплое жилье, а ты так утомился, что нет сил ради них спокойно отсидеть торжественную мессу!

— Извини, брат.

Филип пристально посмотрел на Уильяма. Большого вреда от него не было. Во всем виноваты старшие, которые смотрели сквозь пальцы на безобразное поведение молодых монахов в церкви.

— Если тебя утомляют службы, почему тогда ты стал монахом? — спокойно спросил Филип.

— Я у отца пятый сын.

Филип кивнул.

— И, без сомнения, он дал монастырю участок земли, чтобы тебя приняли?

— Да, целое хозяйство.

Обычная история: человек, у которого было слишком много сыновей, одного из них отдавал Богу, а чтобы Господь не отверг его дар, еще и присовокуплял часть своей собственности, достаточную для поддержания скромного бытия будущего монаха. По этой причине многие молодые люди, отдаваемые в монастырь, вовсе не были склонны к такой жизни и вели себя порой из рук вон плохо.

— А что, если тебя перевести отсюда в какой-нибудь скит или, скажем, в мою скромную обитель Святого-Иоанна-что-в-Лесу, где нужно много трудиться на воздухе и гораздо меньше времени молиться? Не кажется ли тебе, что тогда ты будешь относиться к службам с большим уважением?

Лицо Уильяма вспыхнуло.

— Да, брат, кажется.

— Что ж, я подумаю, что можно сделать. Но не слишком радуйся — возможно, нам придется подождать, пока у нас не будет нового приора, и уже его попросить о твоем переводе.

— Все равно благодарю тебя!

Служба закончилась, и монахи друг за другом начали покидать церковь. Филип приложил палец к губам, тем самым давая понять, что разговор окончен. Когда вереница монахов проследовала через южный придел, Филип и Уильям присоединились к процессии и вышли в крытую галерею, примыкающую к южной стороне нефа. Там строй монахов распался, и они стали разбредаться кто куда. Филип направился было на кухню, но ризничий преградил ему дорогу. Он стоял перед ним в агрессивной позе — расставив ноги, руки на бедрах.

— Брат Филип.

— Брат Эндрю, — отозвался Филип, недоумевая: «Что это он задумал?»

— Ты зачем сорвал торжественную мессу?

Филип был ошеломлен.

— Сорвал? — воскликнул Филип. — Юноша вел себя безобразно. Он…

— Я сам в состоянии разобраться с нарушителями дисциплины на моих службах! — повысил голос Эндрю. Расходившиеся монахи остановились, наблюдая за происходящей сценой.

Филип никак не мог понять, в чем причина всей этой суматохи. Обычно во время служб старшие братья следили за поведением молодых монахов и послушников, и вовсе не было такого правила, что делать это мог только ризничий.

— Но ты ведь не видел, что происходило… — заговорил Филип.

— А может, я видел, но решил разобраться с этим позже.

— В таком случае что же ты видел? — с вызовом спросил Филип.

— Как смеешь ты задавать мне вопросы?! — заорал Эндрю. Его красное лицо приобрело фиолетовый оттенок. — Ты всего лишь приор захудалой лесной обители, а я уже двенадцать лет здесь ризничий и буду вести соборные службы так, как считаю нужным, без помощи всяких там чужаков, которые к тому же вдвое младше меня!

Филип начал думать, что он действительно поступил неправильно, — в противном случае почему Эндрю так взбесился? Но сейчас важнее было прекратить этот ненужный спектакль, разыгранный перед другими монахами. Филип подавил в себе гордость, покорно склонил голову и, стиснув зубы, произнес:

— Признаю свою ошибку, брат, и смиренно прошу простить меня.

Эндрю был взвинчен и намеревался продолжать перебранку, так что