Дневник немецкого солдата - Пауль Кёрнер-Шрадер

— Оказывается, вы побывали в серьезной переделке? Так-так. Значит, вы настаиваете на своей невиновности?

— Так точно, господин капитан.

Шпис, заметив, что его речь произвела на следователя впечатление, попросил разрешения добавить:

— Что касается военного прошлого унтер-офицера Рогге, его можно назвать отличным. Все задания он всегда выполнял безупречно. За время службы в санитарной части он не имел никаких замечаний ни со стороны начальников, ни со стороны подчиненных. Работает хорошо, и на складе полный порядок, несмотря на то, что Рогге часто болеет от перенесенной травмы. Именно это обстоятельство обязывало нас тщательно следить за ним, и потому малейший его проступок тотчас бросился бы в глаза. И капитан медицинской службы, его командир, и фельдфебель Беккерт, ведающий кадрами, и я, как главный фельдфебель, считаем, что вряд ли есть основания подозревать Бауманна и Рогге в приписываемых им преступлениях. Думаю, это мнение разделяет и господин штабной казначей.

— Вы абсолютно правы, — поддакнул штабной казначей. — Мне это кажется непостижимым.

Господин интендант прокашлялся, чтобы тоже окропить меня долей елея. Потом поднялся с места и торжественно начал:

— Произведенная мною внезапная ревизия обнаружила именно такую картину, о какой здесь доложил господин главный фельдфебель. В моей практике это один из немногих случаев, когда все в таком порядке, что не к чему придраться.

Но следователь военно-полевого суда сделал еще одну попытку уговорить меня признаться:

— Вы слышали, что говорят о вас начальники? Ваше прошлое за вас, унтер-офицер. Поэтому тем более не надо отягчать свое сердце грузом непризнанной вины. Признайтесь, и вам станет легче. Ведь могло же случиться, что вы, будучи в невменяемом состоянии, разорвали несколько старых мундиров. Ну?

— Не могу облегчить свое сердце, поскольку оно ничем не отягчено…

Обер-ефрейтор под диктовку капитана написал куцый протокол, в котором говорилось, что обвинение мне предъявлено, но виновным я себя не признал и заявил, что к этому делу непричастен.

Подписав протокол, я вышел вместе со шписом. В коридоре он сказал мне:

— У тебя не ноет задница, словно ты гарцевал на быке?

— Точно. Ты угадал.

— У меня тоже. Ну и кавардак. Ничего, теперь можем считать, что грозу пронесло. Этот капитан какой-то недоделанный. Ни черта не понимает. Кстати, моя жена просила тебе кланяться. Мыло отличное. Если у тебя снова такое появится, имей ее в виду.

— Для тебя всегда найдется. На следующей неделе, когда я закончу отчет за октябрь, пришлю еще…

Больше всего я боялся, что станут допрашивать Штюкендаля. Он не очень тверд и может проговориться. Но следователь не стал вызывать его. Только бы не прислали другого, более опытного следователя.

Чувствую себя отвратительно. Рассказал обо всем Каблову, когда он пришел за очередной партией оружия. Он посоветовал временно все прекратить, чтобы со склада ничего не исчезало. Как только все успокоится, снова начнем действовать.

У Каблова тоже плохие вести. Погиб в Словакии Бюргер. Дворский — в Праге. Каблов здесь за старшего.

Каблов предложил пока не портить обмундирование. Но ведь именно это и может вызвать подозрение: провели следствие и сразу не стало испорченного обмундирования. Нет, портить надо по-прежнему, но более умело.

Прежде всего мы решили восполнить недостачу за счет вновь прибывших санитарных поездов. Нам удалось довольно быстро собрать такое же количество вещей, какое мы сожгли. А в Лебау мы по-прежнему возим негодные штаны и кителя. Фельдфебель теперь проверяет каждую вещь, призывая в свидетели старшего казначея. Но мы с Бауманном и Штюкендалем так изощренно работаем, что не придерешься. Осколками разбитого зеркала мы протираем брюки на коленях. То мы прожигаем рукава, то вырываем с мясом пуговицы, то засаливаем воротники, то льем на китель соляную кислоту или капаем ружейное масло. Такая работа дорого обходится каждому из нас, зато то, что попадает к нам в руки, вторично на фронт не попадет.

Командование решило создать собственную ремонтную мастерскую. Ну что ж, теперь будем сдавать только действительно непригодные вещи. Но вряд ли от этого гитлеровским войскам станет легче. Поздно. Пришла зима, фронт приближается.

В эту тяжелую зиму все изменилось. Наш городок, служивший для жителей Запада убежищем от бомбардировок, принимает сейчас потоки беженцев с Востока. Нескончаемые обозы с домашним скарбом, ручные тележки с вещами бедняков и детьми тянутся через городок. Это беженцы из Силезии. Куда бегут, не ведают. Это не они бегут, это их гонят полицейские, выселяют из прифронтовой полосы. А фронт катится вслед за ними, и новые потоки беженцев заполняют дороги на Запад. Погода мерзкая, люди бредут полураздетые. Увидев вещевой склад, они бросаются в него в надежде получить какую-нибудь теплую тряпку. Но склад воинский, и беженцы уходят огорченные. Многие оседают здесь же в городке. Заполнен каждый пятачок земли, все улицы и закоулки.

Теперь и здесь нередко воет сирена воздушной тревоги. Налеты бывают и ночью и даже днем. Нам приказано во время тревог всех тяжелораненых переносить в подвал. Из унтер-офицеров формируют патрули, которые следят за порядком в городе. Штатских приходится силой загонять в убежище. Наступила пора безразличия, равнодушия. Правда, в городе еще нет разрушений, может быть поэтому к воздушным налетам жители относятся довольно пассивно.

Меня регулярно назначают дежурным, «ответственным за крышу». Это значит, что я должен стоять в дверях скорняжной и следить за крышей госпиталя напротив. Так я стою часами, смотрю, не упали ли на госпиталь зажигательные бомбы, и жду отбоя.

Настроение скверное. Дворского нет. Каблов не появляется. Обмундирование мы уже не портим. На душе тяжело. В таком состоянии я столкнулся с ефрейтором Гекманном, поклонником доктора Геббельса, который околачивался в нашем госпитале уже второй год и вечно разглагольствовал о «грядущих победах» фашизма.

При очередном его высказывании я не сдержался и зло набросился на него:

— Неужели вы не понимаете, Гекманн, какая победа нас ждет?! Как можно болтать о каких-то победах, когда кругом все опустошено. Города, села, поля, леса, мосты, а главное, люди — все гибнет. Только идиоты могут твердить о победе. Какой прок в этой победе мертвым?! Если мы хотим спасти то, что еще осталось, надо немедленно прекратить войну.

Всегда подобострастный Гекманн на сей раз возмутился:

— Господин унтер-офицер! Из ваших высказываний мне ясно, что вы считаете нашего фюрера идиотом!

— Перестаньте болтать! Мы должны немедленно со всем этим покончить! Немедленно!

— Прошу господина унтер-офицера официально указать мне, где размещается ближайший военный трибунал!

— Погодите, скоро у нас будут народные трибуналы! — орал я, совершенно потеряв голову.

Гекманн щелкнул каблуками и вышел из вещевого склада. Наверно, побежал доносить.

Но вскоре снова завыла сирена. По безоблачному небу пронеслись американские бомбардировщики. Значительно ниже самолетов рвались наши зенитные снаряды.

А потом потоки горячего воздуха принесли дождь бумаг, писем, обрывки обоев, пепел и гарь. Американцы бомбили Дрезден.

Всех санитаров, сестер и даже выздоравливающих раненых отправили в Дрезден на грузовиках, снабдив носилками, палатками, перевязочным материалом и медикаментами. Меня назначили командиром группы выздоравливающих, в большинстве своем молодых солдат, жаждавших принять участие в спасательных работах. В этой группе оказался и ефрейтор Гекманн, сапер.

Возле главного вокзала в Дрездене я разыскал седого лейтенанта, назначенного начальником разрушенного дотла района, где должна была действовать моя команда.

— Вы из санитарной части, — вяло произнес лейтенант, протянув мне руку. — Поглядите, что там еще можно спасти…

— Вы говорите о людях, господин лейтенант?

— Да, да, о людях. — Лейтенант казался тяжелобольным, он говорил дрожащим голосом измученного, страдающего человека. — Попробуйте проникнуть в подвалы. Меня всегда найдете здесь, на углу. Думаю, скоро сюда проведут телефон. Связных посылайте к лейтенанту Бенке. Это я. Вас как зовут?

— Унтер-офицер Рогге. Думаете, мы еще кого-нибудь застанем в живых?

— Попробуйте.

Мне казалось, что лейтенант вот-вот заплачет.

Из лопнувших водопроводных труб били фонтаны; пух и перья, словно хлопья снега в метель, носились над дымящимися балками; обломки мебели, посуды, битое стекло, мусор, трупик новорожденного, мертвая лошадь, глубокие воронки на месте дома, сметенного с лица земли бомбовым вихрем, — так выглядел Дрезден.