Свет первой любви - Мэри Бэлоу

– Майра… – прошептал он, но звук собственного голоса испугал и как-то смутил его. И, закрыв глаза, он прижался лбом к оконному стеклу.

То была незнакомая комната в незнакомом доме – большая, с высоким потолком, теплая. Кровать была широкая и удобная. Все было гораздо пышнее, чем у нее дома, то есть там, где прежде был ее дом. Но уснуть она не могла.

Интересно, а где же он, где его комнаты? Рядом? Или он предпочел расположиться как можно дальше от нее?

Целый день она вела себя просто отвратительно. И сама себя не понимала. Он пытался держаться вежливо, даже дружелюбно. А она все переворачивала, то и дело перечила ему. Она вела себя как испорченный ребенок. И не могла остановиться. Но ведь они женаты. И не может же она продолжать в том же духе всю жизнь.

Она потрогала гладкое золотое кольцо у себя на пальце. Они действительно женаты – она и Кеннет. Осуществилась ее самая заветная девическая мечта. Он, конечно же, самый красивый человек в целом мире! Так думала она когда-то, так думает и теперь.

Завтра она постарается вести себя лучше, вежливее. Не существует настолько безнадежного супружества, чтобы его нельзя было сделать приемлемым, попытавшись быть хотя бы вежливой. Если, конечно, мужчина не отъявленный грубиян либо тип с порочными наклонностями. Ни то, ни другое сюда не относится. Завтра она постарается.

Она никак не могла уснуть. Комната словно наклонялась под опущенными веками, вызывая хорошо знакомую тошноту, в голове стучало, а живот сводило, причиняя ощущение неудобства и даже боли. Интересно, думала она, может быть, теперь, когда все волнения, неопределенность, тайны и признания позади, может быть, теперь ее беременность будет протекать легче? Интересно, сможет ли мистер Райдер как-то помочь ей? Ах, как это будет стыдно – признаться ему во всем, позволить ему осмотреть себя. Заподозрили ли истину Хэрриет и миссис Финли-Ивенс? Странно, если это не так. Она чувствовала страшную усталость. Ей казалось, что она могла бы проспать неделю – если бы только удалось задремать.

Потом она проснулась, с трудом выбираясь из кошмара, от которого ее кинуло в жар и в пот, освобождаясь из когтей, вцепившихся в нее и рвущих ее тело. Она лежала, уставившись на полог, висящий над кроватью, и громко дышала ртом. Значит, не все из случившегося ей приснилось. Она лежала не шевелясь, закрыв глаза, пытаясь успокоиться. И это ей почти удалось сделать, а потом все началось сначала.

Рядом с кроватью был шнурок звонка. Еще один был в ее туалетной. Она забыла и том, и о другом. Босиком она дотащилась до двери спальни и распахнула ее. Но где Кеннет? Дом ей совершенно незнаком. Все здесь ей незнакомо.

– Кеннет, – позвала она, наполнив легкие воздухом.

Кеннет!

Она прислонилась к косяку; где-то рядом отворилась дверь – и вот уже ей на плечи легли чьи-то руки и притянули ее к теплому шелку халата. Она спрятала лицо у него на груди, пытаясь проникнуться его спокойствием.

– Что? – спрашивал он. – Что случилось?

– Не знаю, – отвечала она. Но все началось снова, и она уцепилась за него и застонала:

– Кеннет…

– Боже мой! – Он поднял ее на руки и отнес на кровать. Но она в страхе обхватила его шею.

– Не оставляйте меня, – умоляла она, – прошу вас!

Прошу вас!

Он обнял ее, склонил к ней голову.

– Майра, – снова и снова повторял он. – Майра, любимая моя!..

Наверное, он потянул за шнурок сонетки. В комнате оказался кто-то еще, со свечой в руке. Кому-то Кеннет приказал немедленно послать за врачом и велел передать, что дело не терпит отлагательства. Кеннет говорил тем же голосом, каким, наверное, отдавал приказы на войне, подумала она. А потом ее снова скрутила боль.

Она не знала, сколько прошло времени до того, как приехал мистер Райдер. Но задолго до его приезда она поняла, что происходит. Снова кошмар, снова рвущие боли, но все эти страдания не облегчало предвкушение радости впереди. В ее комнате находилась горничная. И домоправительница. И он сам – он говорил с ней, гладил по голове, обтирал ей лицо влажной салфеткой. Наконец она услышала еще один мужской голос – голос мистера Райдера, велевший Кеннету уйти, но он не ушел.

Он не ушел до тех пор, пока все не было кончено. И она услышала, как мистер Райдер говорит ему – вряд ли это предназначалось для ее ушей, – он, дескать, не считает, что жизнь ее сиятельства в опасности, но все равно он приедет еще – рано утром.

– Майра, – позвал ее Кеннет. Она открыла глаза. – С вами останется горничная. Если я вам понадоблюсь, она придет ко мне и скажет. Зовите меня без всяких колебаний. А теперь спите. Райдер дал вам лекарство, оно вам поможет. – Лицо его походило на застывшую, бесстрастную маску.

Майра опять закрыла глаза. Она услышала, как кто-то тихо рассмеялся:

– Какая ирония судьбы! – сказал кто-то. – Может, она сама? Опоздать на один день…

– Спите, – сказал он. Теперь голос у него тоже был холодный.

Ощущение утраты не покидало его, как ни странно. Несмотря на то, что беременность Майры вынудила его жениться и что болезнь, связанная с ее положением, вызывала тревогу, у него до сих пор не было возможности по-настоящему подумать о ребенке, которому предстояло родиться, – его ребенке. О человеке. Частице его самого – и ее. О сыне или дочери. Теперь, значит, ребенка не будет, и он горевал о своей утрате – и об утрате Майры.

Особенно об ее утрате. И он все еще опасался за ее жизнь. Когда он, одевшись, рано утром пришел в ее спальню, она тихо и спокойно лежала в постели, повернувшись к нему спиной. Но, подойдя ближе, он увидел, что глаза у нее открыты. Она смотрела прямо перед собой. Он бросил взгляд на горничную, поднял брови, и та, присев, вышла.

– Вам удалось поспать? – спросил он, заложив руки за спину. Сегодня утром он не мог заставить себя прикоснуться к ней.

– Кажется, да, – ответила она после долгого молчания.

– Вы отдохнете несколько дней, и вам станет лучше, – сказал он. Он понимал, что голос его звучит натянуто. – Будут и другие возможности иметь… иметь детей.

Он закрыл глаза. Какие глупые, невероятно глупые вещи он говорит! Почему бы ему просто не погоревать вместе с ней? Но он чувствовал, что у него нет права горевать. Он не выстрадал ничего из того, что выстрадала она и что стало причиной выкидыша. Единственное, что он сделал, – не дал ей замерзнуть в холодную ночь. И она теперь не оценит его попыток разделить с ней горе.

– Если бы у этого младенца хватило здравого смысла умереть днем раньше, – проговорила она бесцветным, монотонным голосом, – мы бы не оказались сегодня утром лицом к лицу с пожизненным приговором, милорд.