Впечатления моей жизни - Мария Тенишева

Вскоре после возвращения Бенуа из Петербурга с похорон отца он стал мне рассказывать о какой-то молодой, талантливой скульпторше из крестьянок, очень нуждающейся и подающей блестящие надежды, начал меня уговаривать взять ее на свое попечение, дать ей средства окончить свое художественное образование, говоря, что я этим не только сделаю ее, но и свою славу. Но все его красноречие на этот раз пропало даром. Помня историю с Обером, я отказалась наотрез принять участие в судьбе этой скульпторши. Потом, много лет спустя, мне пришлось очень пожалеть об этом решении. Однажды ко мне в Талашкино приехала одна дама, москвичка, близко знакомая со всем художественным миром Москвы и Петербурга. Она стала мне рассказывать о Голубкиной, скульпторше, вышедшей из народа, действительно настоящем таланте-самородке. Она теперь живет у родных в уездном городишке Зарайске, в самой бедной и некультурной обстановке, где она должна и работать. Ей никак не удается пробиться, вещи ее, несмотря на огромную художественную и даже материальную ценность (как, например, скульптура из дорогого хорошего дерева, превосходно выполненная), с трудом, едва-едва находят себе сбыт или продаются за самые ничтожные цены, не окупающие ей даже понесенные ею затраты на выполнение. Ей не удается получить заказы, так как к женщине-скульптору все еще чувствуется какое-то недоверие, предпочитают обращаться к посредственным скульпторам…

У меня глаза и лицо горели, когда я слушала ее. Она заметила мое волнение и говорит: "Кажется, я вас расстроила своим рассказом?" Тогда я не выдержала. Что-то больное дрогнуло в моей душе. Я тут же при всех рассказала, почему эта история так меня взволновала, ведь я давно слышала о Голубкиной и давно могла бы ей помочь… Для меня нет большего удовольствия, как помочь действительно настоящему художнику, человеку одаренному, любящему свое дело и погибающему только от недостатка средств. Но вот почему я не помогла ей? Почему не сделала этого шага?..

Надо сказать, что если трудна дорога каждого артиста, то для женщины-артистки она неизмеримо трудней. Говорю это не с точки зрения "квасного" феминизма — я феминисткой в этом узком смысле никогда не была, — но какая разница в отношениях к мужчине и женщине на одном и том же поприще? Как глубоко несправедливо и оскорбительно это отношение к женщине-художнице, женщине-артистке… Чтобы женщине пробить себе дорогу, нужны или совершенно исключительные счастливые условия, или же ряд унижений, компромиссов со своей совестью, своим женским достоинством. Через что только не приходится проходить женщине, избравшей артистическую карьеру, хотя бы одаренной и крупным, выдающимся талантом? Как бы талантлива она ни была, всегда она будет позади посредственного художника, и всегда предпочтут дать заказ третьестепенному художнику, чем женщине с явным и ярким талантом: как-то неловко… Ее, может быть, даже будут хвалить в газетах, будут говорить о ней и признавать в художественном мире, но поручить ей ответственную работу никто не решится, ее постараются дружными, сплоченными.усилиями никуда не пропустить. Сколько таких примеров я видела в жизни! Способную художницу в течение трех или четырех лет не принимали в Академию только потому, что она женщина, так как нельзя сказать, чтобы все принятые мужчины оказались гораздо талантливее ее. Люди, ничем не заявившие себя, не сделавшие для искусства решительно ничего, о чем бы стоило говорить, ухитряются получать заказы, пристраиваются декораторами на Императорскую сцену, другие, столь же бездарные, ловко пролезают во всевозможные "хранители" музеев, библиотекари при них, заведующие художественными коллекциями, а сколько явных, кричащих бездарностей попадают в профессора, академики? Женщина с гораздо большим талантом может выдвинуться только чудом или способами, ничего общего с искусством не имеющими, ей каждый шаг дается только с невероятными усилиями… И сколько из них погибает или бьется всю жизнь в нищете, как эта Голубкина?..

XIII

Покупка Талашкина. Жизнь в Талашкине. Врубель и другие гости. Смерть Гоголинского

Вячеслав очень любил ездить в Талашкино. Несмотря на то что Хотылево представляло полную чашу, в Талашкине было уютнее — это было старое насиженное гнездо.

Для меня же поездки туда составляли истинный праздник, если бы только не постоянный страх, что Киту по семейным обстоятельствам будет принуждена в конце концов продать его в чужие руки. Мысль эта мучила меня, отравляя все удовольствие. Сколько раз я делилась с мужем моими опасениями, объясняя ему, почему она задумала расстаться с этим милым уголком. Киту очень хворала в это время, и ее преследовала мысль (под влиянием которой ее нервы расстраивались еще больше), что, случись с ней беда, имение, в которое она вложила столько забот, трудов, инициативы, столько души и любви, отойдет в руки ее очень дальних, малокультурных родственников как родовое*[45], и тогда все пойдет прахом: все ее начинания, улучшения, все начатки культуры, которые она с такими жертвами, такими усилиями насадила. То были люди плоские, ничем не интересующиеся, ни деревней, ни ее процветанием. Они не только не стали бы продолжать работу Киту, но, наверно, скоро бы свели все это на нет. Мысль эта положительно подтачивала здоровье Киту, а я страдала, глядя на нее.

Князь каждый раз утешал и успокаивал меня, говоря, что он этого не допустит, что он сам приобретет его. Но в то время это совершенно не устраивало его. Он очень был занят упорядочением дел на заводе, и главная деятельность его сосредоточивалась в Бежеце. Тогда же мы приобрели Хотылево. Я очень волновалась. Хотя мне доставило большую радость приобретение этого красивого имения, где мы отдыхали после шумной, хлопотливой и подчас утомительной заводской жизни, но я боялась, как бы из-за этого вопрос о Талашкине не отошел на задний план, как бы князь не перестал интересоваться им, так как действительно иметь два имения очень затруднительно и неудобно. Но все эти тревоги наконец рассеялись, случилось чудо — муж решил сам купить Талашкино. Когда это было решено между нами и Киту, мы собрались туда из Хотылева к 22 июля, дню моих именин, уже не как гости, а как будущие хозяева. Недоставало только совершения формальностей. Я была в восторге и вполне успокоилась за судьбу всеми любимого Талашкина, а у Киту камень свалился с души.

Накануне моих именин к нам приехал один из директоров Брянского завода Сергей Иванович Петровский*[46]. С вечера была отслужена всенощная, и все, казалось, шло по-хорошему. Хотелось по-христиански, по-старинному встретить день моего ангела. На душу пахнуло чем-то давно забытым, прежним, старым, помещичьим житьем-бытьем, где к каждому семейному торжеству деды наши приступали с молитвой. Вячеслав был в духе, я ликовала. Киту улыбалась… Остальные тоже были веселы, не говоря уже о прислуге, которую эти забытые, но трогательные обычаи всегда приводят в умиление.