Волшебник - Колм Тойбин

границу мебель, картины и книги из Мюнхена. Он также умудрился снять немалые суммы с отцовских банковских счетов. И хотя Томас не возражал бы, чтобы все его рукописи и письма, включая Катины письма из Давоса, переправили в Швейцарию, предметом его особой заботы были дневники, которые лежали в сейфе на Пошингерштрассе. Никто, кроме него, в них не заглядывал. Томас полагал, что Катя знала об их существовании и догадывалась, что, поскольку дневники хранились под замком, в них содержится что-то очень личное. Но откуда ей было знать, что между банальными заметками о погоде и грядущих лекциях описаны его тайные мечты и эротические переживания?

Он должен был вывезти из Мюнхена свои дневники и даже придумал план, как открыть сейф и отослать дневники в Швейцарию.

Его сексуальные фантазии жили в рассказах и романах, но в книгах это можно было объяснить литературной игрой. Томас был отцом шестерых детей, и никто не посмел бы вслух обвинить его в сексуальной извращенности. Однако, если опубликовать дневники, все поймут, кем он был и чего хотел. Все увидят, что его педантичный, отстраненный тон, его чопорность и неравнодушие к признанию были масками, скрывавшими истинные желания. В то время как другие, включая Эрнста Бертрама и поэта Стефана Георге, не скрывали своей гомосексуальности, Томас запер инстинкты в дневнике, который, в свою очередь, был заперт в сейфе. И если правда откроется, весь мир станет презирать его за двуличие.

Катя, смирившаяся с потерей дома и эмиграцией, никогда не смирится с бесчестием.

– Странно, – говорила она, – что теперь мы евреи. Мои родители не подходили к синагоге. И я всегда думала, что мои дети – настоящие Манны, а теперь они евреи, потому что их мать еврейка.

Катя тревожилась, что Голо слишком задержался в Мюнхене, что Эрике с Клаусом, которым уже под тридцать, будет не на что жить, потому что Германия для них закрыта. Она даже не подозревала о новой опасности. Томас не мог поделиться этим с Катей, не раскрыв содержания дневников. Она ужаснется, каким идиотом он был, сделав себя заложником слепого случая.

Томас считал, что из всех его детей Голо с самого детства больше остальных заслуживал доверия. Он всегда внимательно слушал за столом, но никогда не болтал лишнего. Томас знал, что, если он пошлет ему ключ от сейфа, попросив, не читая, изъять оттуда клеенчатые тетради, сложить в чемодан и отослать посылку в Лугано, Голо так и поступит.

Когда Голо сообщил, что исполнил его поручение, у Томас гора упала с плеч. Оставалось только дождаться посылки.

Постепенно положение Голо в Мюнхене становилось все более непростым. Банки отказались выдавать ему деньги. Ему чудилось, что за ним следят и в любую минуту могут арестовать. Голо не удалось помешать властям конфисковать оба семейных автомобиля, и именно Ганс, их шофер, донес нацистам, что Голо собирается перегнать один из автомобилей в Швейцарию.

Когда Голо обвинил Ганса в доносительстве, тот повел себя нагло и принялся с хозяйским видом расхаживать по дому, пугая повара и служанок тем, что скоро их арестуют. А поскольку Ганс и не думал понижать голос, Голо догадался, что угроза относится и к нему.

Прибыв в Лугано, Голо рассказал эту историю родителям и спокойно добавил:

– А я еще велел ему отнести на почту тот чемодан. Бог знает, куда он его подевал. Возможно, передал прямо в лапы нацистам.

Когда Катя вышла, Томас спросил сына, тот ли это чемодан, в который Голо сложил дневники.

– Ганс сам предложил отнести его на почту, и я решил, что он привлечет меньше внимания. Тогда это казалось самым правильным решением. Я мог бы оставить чемодан и привезти с собой, но решил, что бумаги нужны тебе срочно.

– Он отдал тебе квитанцию, что посылку приняли в отправке?

– Нет.

Во взгляде Голо читалось смущение, и Томас понял, что сын знает о содержании дневников. Пролистал ли он их или прочел отдельные абзацы? Если прочел, то сразу понял, почему дневники хранились в сейфе и почему из всех остальных бумаг именно судьба дневников тревожила его отца.

Сидя в кресле напротив, Томас, как никогда, ощущал близость с сыном. Понимание того, что чем меньше будет сказано, тем лучше, немного ободрило Голо. В отличие от старших детей Томаса, Голо был способен принимать близко к сердцу не только собственные интересы. Теперь он знал все о мыслях Томаса, о том, что его по-настоящему волнует. А впрочем, разве все эти годы Голо не был в родном доме молчаливым наблюдателем?

Должно быть, того, кто откроет эти дневники, удивит, насколько заботы семьи Манн были далеки от чаяний их соотечественников, думал Томас. Пока сограждане копили банкноты, которые превратились в ничто, он зарабатывал доллары. Жил в роскоши, принимая ее как должное. Его политические взгляды со временем стали более либеральными и космополитичными, однако его частная жизнь всегда оставалась закрытой.

Томас невзлюбил нацистов еще в двадцатых; считал их занозой в боку истощенной войной Германии. Он воображал, как они листают его дневники, раздраженные его зацикленностью на себе, пока не добираются до страниц, которые заставляют их встрепенуться. Вместо того чтобы уныло следить за его бессмысленным существованием, они лихорадочно делают пометки и выписывают самые шокирующие места.

Томас был в куда большей опасности, чем его старшие дети. Они никогда не скрывали, что их взгляды на сексуальность далеки от общепринятых. Любая попытка опорочить репутацию Эрики с Клаусом будет встречена беспечным хохотом их друзей. Но опубликование выдержек из его дневников никому не покажется забавным.

Проснувшись утром, Томас воображал, что посылку доставят сегодня. Он не знал, привезет ли ее почтовый фургон или другой автомобиль. Одевшись, Томас принимался наблюдать за входом из верхнего окна. Его импровизированный кабинет выходил на улицу, и он мог видеть всех входящих и выходящих. Он сразу замечал почтальона, но в руках у того были только письма и бандероли.

Когда дом затихал, Томас прислушивался, пытаясь различить рычание мотора почтового фургона. Чем больше он узнавал о нацистах, тем больше отдавал должное их умению создавать и рушить репутации. Если дневники передадут Геббельсу, он сразу поймет, какое сокровище попало к нему в руки. Он отберет самые позорные подробности и заставит говорить о них весь мир. Превратит имя великого немецкого писателя Томаса Манна в символ скандала.

Найдя в Цюрихе книгопродавца, Томас добавил к заказу, на основе которого собирал временную библиотеку, все книги о жизни Оскара Уайльда. Ему не грозило сесть в тюрьму в результате разоблачения, его образ жизни был далек