Знахарь-2 или профессор Вильчур - Тадеуш Доленга-Мостович

Его не любят в школе. Коллеги относятся к нему с некоторым пренебрежением. Ученицы посмеиваются над ним за спиной, а иногда проделывают с ним ужасные фокусы. И поэтому его надо любить, отплатить ему за все обиды, которые ему наносят, искренними, глубоко затаенными чувствами. Нужно прилежно учиться, старательно выполнять все задания, чтобы ответы у доски доставляли ему удовлетворение.

В седьмом классе все остается на той же стадии, зато восьмой класс отмечен первым свиданием вне школы. После свидания записи в дневнике звучат восторженно; пламенные признания в любви и мечты о будущем пестрят прилагательными в превосходной степени.

Из точно переданных здесь разговоров можно понять, что между ученицей и учителем зародилось действительно глубокое и большое чувство. Пан Юлиуш встречается с ней ежедневно, часто приносит ей цветы, написал для нее, исключительно для нее удивительную поэму, которую не напечатает нигде, потому что она написана только для нее. Поэма называется "Анемона". Он очень умный, а так трудно признаться, что не всегда и не все понимаешь. Пан Юлиуш, несмотря на свою молодость — он старше ее всего на семь лет, — без сомнения самый умный человек, какого можно встретить на свете, но и не только самый умный. Прежде всего, он самый интеллигентный. Только с его помощью она увидела тот прекрасный мир, каким он на самом деле является, почувствовала сердцем безграничную доброту Бога. Только благодаря ему сумела понять, как много нужно иметь в душе любви к ближнему.

Люция с умилением закрыла дневник. Он заканчивался одновременно с окончанием школы. Последняя запись содержала информацию о том, что на время каникул автор дневника вместе с родителями едет в Щавницу и туда приедет он.

Большинство писем составляли письма дяди. В них не было ничего интересного. Писал он часто, но кратко и по-деловому. Даже письма того периода, когда они были женихом и невестой, сентиментально подписанные "Твой верный паж Адам", казались какими-то суховатыми.

Читая эти письма, Люция не могла скрыть улыбку. В ее воспоминаниях дядя не производил впечатления пажа. У него была изрядная лысина, большой живот и лопатообразная борода с проседью. Целыми ночами он играл в винт и пил много пива.

Дальше были письма от близких, знакомых, от подруг, сообщения о смерти, приглашения на свадьбы, красочные почтовые открытки с праздничными поздравлениями. Напрасно среди этих бумаг Люция искала имя Юлиуша. Она нашла его на самом дне шкатулки. Это был большой пакет, старательно заклеенный и перевязанный шнурком. Сверху виднелась надпись, сделанная рукой тетушки: "Собственность ЮП — пана Юлиуша Поляньского. Если не обратится с просьбой вернуть, прошу сжечь после моей смерти".

Люция долго колебалась, не зная, как ей поступить. Что-то подсказывало ей, что здесь она найдет решение многих тайн не только из жизни тетушки.

Так прошло несколько дней, а она не могла принять никакого решения. Не один раз она брала в руки ножницы и каждый раз их откладывала. Наконец она обратилась к Вильчуру:

— В бумагах тети я нашла пакет, предназначенный для человека, которого она любила, будучи молодой девушкой. На пакете надпись, гласящая о том, что если за ним не обратится некто пан Юлиуш Поляньский, то пакет следует сжечь не открывая. И сейчас я не знаю, как поступить, могу только предполагать, что этот Юлиуш ни кто иной, как наш приятель Емел.

— Весьма правдоподобно.

— Опасаюсь, однако, — продолжала она, — что это лишь мои домыслы, а проверить это можно только вскрыв пакет, вопреки воле покойной.

— Есть еще другой способ, — заметил Вильчур. — Можно спросить Емела, его ли это фамилия.

Люция покачала головой.

— Вы знаете, у меня на этот счет есть сомнения, нужно ли пробуждать в нем воспоминания, как говорится, бередить раны.

Вильчур задумался.

— На этот счет у меня нет мнения, и вообще не может быть объективного мнения. Во всяком случае, я считаю, что ни вы, ни я просто не имеем права распоряжаться тем, что нам не принадлежит. Если пакет предназначен ему, то, я думаю, следует ему отдать, а он поступит с ним так, как сочтет нужным. Возможно, не читая, он бросит письма в огонь, а может быть, захочет вернуться в свое прошлое, прочтя их. Вы же поняли, что он живет своими воспоминаниями.

— Я прочла дневники тети в ее школьные годы. Из них узнала, что она была влюблена в этого Юлиуша два года до окончания гимназии.

Но мне трудно поверить, что описанный ею человек может быть Емелом. Она представляет его в высшей мере человеком интеллигентным, идеалистом, с христианской моралью, натурой поэтической. Сомневаюсь, чтобы человек настолько мог измениться.

— Дорогая панна Люция, бывают такие переживания, которые из преступников делают ангелов и из ангелов — преступников.

— Вероятно, — согласилась она, — однако в данном случае, пожалуй, все это слишком разительно.

На следующий день Люция вечером застала Емела сидевшим на лавке у крыльца больницы. Она села рядом и сказала:

— Мне прислали вещи моей тети. Среди них я нашла пакет, мне кажется, с письмами. Пакет заклеен, а на нем написано, что его следует вернуть кому-то, если этот кто-то обратится за ним. В противном случае сжечь.

Черты лица Емела вытянулись. Пристальным взглядом он смотрел на Люцию и спустя минуту спросил:

— И какая же фамилия на том пакете? Вы можете мне это сказать?

— Конечно. Поляньский, Юлиуш Поляньский.

Воцарилось молчание. Сейчас Люция поняла, убедилась в том, что не ошибалась: Емел, услышав фамилию, сжался, сгорбился, казалось, уменьшился наполовину. Его пальцы судорожно сжали лавку. Вильчур был прав, говоря, что в этом человеке продолжают жить воспоминания.

— Сама не знаю, как мне поступить. До сих пор никто не обратился за этими бумагами…

Емел молчал.

— Прошло столько лет, — продолжала она, — может быть, этого человека уже нет, а может, есть, но где-нибудь за границей и никогда не обратится. Я говорю вам это потому, что вы, как мне кажется, были знакомы с моей тетей в молодые годы. Может быть, вы что-нибудь слышали о каком-то пане по фамилии Поляньский?.. А может, вы его знали?

Он сразу же отрицательно покачал головой и сказал:

— Не знал. Нет… Не знал…

В его голосе послышалась какая-то нотка жестокости.

— Итак, я, видимо, сожгу эти бумаги.

— Сожгите их, и как можно быстрее. Все бумаги следует сжигать. Мерзко хранить бумаги. Правду нельзя скрыть! Вы понимаете? Правда с течением времени становится ложью, оскорбительной ложью, клеветой, насмешкой!..

Она с интересом присматривалась к нему, но он, казалось, этого не замечал.