ГНОМ - Александр Шуваев

— И что? Никто, ни единый человек во всем полку даже не попробовал поднять новую машину?

— Виноват, товарищ генерал-лейтенант.

Савицкий, опустив голову, прошелся перед вытянувшимся в струнку гвардии майором. Резко остановился, поворачиваясь к подчиненному лицом. Ткнул его пальцем в грудь.

— Вы – командир. Почему не организовали освоение техники? Почему не возглавили лично?

— Разрешите доложить. Технари не знают технику и не умеют ее обслуживать.

— Почему не доложили? Техника не обслуживается, не заправляется, не используется, а вы, майор, не докладываете.

Гвардии майор молчал. Собственно говоря, генерал и не нуждался в его ответах. Человек воевал. Человек командовал боевыми летчиками. Воевал и командовал хорошо, но ему этого, в общем, хватало. Более, чем хватало. А ему подсовывают машину, выглядящую более, чем ненадежно. Он не без оснований считает, что попытка освоить ее и еще уменьшит его, и без того невеликие, шансы выжить на этой войне. Гвардии майор в машину совершенно не верит, боится ее и ненавидит. Не пробовал, но ненавидит заранее. Он хороший летчик, но испытательской жилки лишен напрочь. Как девятнадцать человек из двадцати, является умеренным консерватором, и считает, что машина без винта, да еще посередине войны, — явный перебор. Поэтому саботирует, и саботировать будет.

Обычный военный бардак. Сделали машину, вбухали бешеные народные деньги, а она не летает. Потому что просто некому научить людей. Достаточного количества инструкторов нет, да и быть не может. Наука этого не допускает.

Савицкий тихо, сквозь зубы выругался, спросил вполголоса.

— Ссышь, майор?

— Опасаюсь, товарищ генерал-лейтенант. Тут, говорят, особый талант нужен.

— Кто говорит?

— Говорят…

Говорят, в армии просто. Приказал, — и проблема решена. Это, конечно, верно. Но приказ приказу – рознь. Он совершенно спокойно послал бы майора на верную смерть, а майор беспрекословно, не имея сомнений в таком его праве, приказ бы выполнил. А здесь не то. Здесь так не годится, и не спрашивайте, почему. В каждом виде деятельности есть такие вещи, которые нужно чувствовать, есть они и в военном деле, и тот не генерал, которому этого не дано.

— Так что прикажете, — прошипел Евгений Савицкий, — товарищ гвардии майор, мне "лавочкина" осваивать?

И отвернулся. Майор не ответил. Это был редчайший случай, когда в равной степени невозможно ответить ни "так точно", ни "никак нет". Аудиенция была закончена. Ее попросту нельзя было продолжать дальше. Его ждала бессонная ночь. В конце концов, на войне – как на войне, на ней гибнут и генералы. Получается так, что предстоящее завтра является обязательной частью его собственной войны. Его долгом, именно что как генерала среди пилотов, человека, который делает то, чего не могут остальные. Люди, созданные для своей работы, обычно чувствую такие вещи. Ночью освоить, днем полететь, и полететь не абы как, а хорошо.

На следующий день он полетел. И ничего страшного. По понятным причинам и непривычная, и необычная, машина ему, в общем, понравилась. Лавочкин был очень хорошим конструктором. Осторожно попробовав подальше от ревнивых глаз, уже практически над аэродромом открутил каскад основных фигур высшего пилотажа. Получилось несколько менее резко и более размашисто, но, в общем, нормально. Но это – перехватчик! Очень пригоден для того, чтобы валить тяжелые бомбардировщики в системе ПВО. Теперь, подержавшись за машину, он с трудом представлял себе, как ее можно использовать в конкретных условиях конкретного фронта. Не сразу и не без труда удалось подыскать двух офицеров, которые последовали его примеру, освоив реактивные машины. Их основной обязанностью на многие недели стало это: они приезжали со своими механиками в часть, подходили к первой попавшейся машине, расконсервировали, готовили к полету и вылетали на глазах у специально собранных пилотов. Это являлось кустарщиной чистой воды, но делать покуда было нечего, и, мало-помалу кустарный подход дал-таки плоды. Практически в каждой части, где мертвым грузом хранилась новая техника, появилось по несколько пилотов, способных поднять ее в небо. Но не воевать: любая попытка маневра уносила "заразу" далеко в сторону от врага и от своих, да так, что пилоты просто теряли цель. Машина казалась бесполезной, пока Городецкий не рискнул слетать на "заразе" на разведку. Вернулся в полном восторге: на тех высотах и с теми скоростями, на которых "зараза" чувствовала себя, как дома, ей не угрожало ничего, и он крутился над позициями немцев, как хотел. Дело было, в общем, за хорошей аппаратурой для наблюдения и съемки. С этого момента "девятку" начали отправлять в полеты на разведку до "оперативной" глубины систематически, а Городецкий стал, пожалуй, первым энтузиастом реактивной авиации на всем фронте.

А потом наступил "Черный Вторник". Неожиданная одномоментная потеря, по сути, трех полков без видимого эффекта, да еще после того, как на протяжении долгого времени все шло, как надо, вызвала настроения, близкие к похоронным. Лишила людей того драгоценного куража, что помогает побеждать и очень часто сберегает жизнь. И тогда руководство фронта приняло решение. Мало того, решение это нашло полное понимание у тех, кого оно касалось непосредственно. У тех, кто еще вчера подчинился бы с явной неохотой.

Когда рассвело уже по-настоящему, над позициями зенитчиков, так жестоко обидевших пилотов Южного фронта, громыхнул короткий, сухой гром. Незнакомые самолеты появились, как из-под земли, промелькнув над батареями с такой скоростью, что люди не успели их толком разглядеть. Стремительно нарастающее, короткое стакатто пушек, давящий на уши, устрашающий гром и дьявольский свист двигателей, и мгновенное исчезновение вдали. Со всего фронта собрали воедино сорок шесть "умельцев" с машинами, централизовано их обслужили и отправили на дело. Это не очень много. Некоторые группы не нашли целей, некоторые самолеты отбились от группы и не сразу нашли дорогу домой. Летчики среди "умельцев" собрались, понятно, не худшие, с опытом, умевшие при случае и проштурмовать что-нибудь на земле, но на "заразах" довольно многие промахнулись. Так что реальный ущерб от первого налета был невелик. Зато этого никак нельзя сказать об ущербе психологическом. Больше всего зенитчиков впечатлило, что им не удалось сбить НИКОГО. Кое-кто утверждал обратное, но скоротечная, свирепая проверка, проведенная не ради страха иудейска, но, единственно, истины для, показала эту самую истину во всей неприглядности. Ни единого достоверно сбитого. Но это было чуть попозже. Потому что до проверки, вдогонку, последовал второй налет.

Молчаливые, мрачные "умельцы" просто откатывали машины с полосы и перекуривали в сторонке, пока обслуга заливает керосином баки, заряжает оружие и подсоединяет "пускачи".

Второй вылет сводная группа провела куда более организованно и, что ли, "зряче". Общими усилиями они распугали и разогнали зенитные расчеты, уничтожив пяток орудий и убив полтора-два десятка человек.

Третий вылет за день следует считать надолго непревзойденным шедевром организации авиационного командования Северо-Кавказского фронта. Сначала взлетели штурмовики, и только чуть позже скоро обогнавшие их реактивные "лавочкины". Такие хитро задуманные планы в практике ВВС РККА удавались, скорее, как исключение, но в этот четверг удались. "Лавочкины" в очередной раз загнали вконец затерроризированных, дважды убедившихся в собственном бессилии зенитчиков в щели, — а тут как раз подоспели штурмовики с пикировщиками. Они разобрались с обидчиками, а заодно со всем, что шевелилось на немецких позициях, — уже всерьез, солидно и основательно, только что не катастрофически.

За день было потеряно две реактивных машины и погиб один пилот. Второй, не совладав с рефлексами, "уронил" машину на взлете, с высоты пяти-шести метров. Машину поломал, — умеренно, это было исключительно крепкое изделие, если б ценили, то отремонтировали бы без проблем, но тут, на радостях, списали, — сам расшибся, но тоже умеренно, даже костей не поломал. По какой причине превратился в керосиновый костер лейтенант Павлюк Г.С. 1921 года рождения, комсомолец, по всей видимости, не узнает никто. Он, сбросил скорость до минимальной перед посадкой, после чего его машина внезапно перевернулась через крыло и врезалась в недалекую уже землю.

Через сутки в штурмовке немецких позиций участвовали все реактивные "лавочкины" фронта, аж 83 штуки. Приказ – приказом, но уже нашлось достаточное количество желающих, и это некоторым образом чувствовалось. Они делали по три-четыре вылета в сутки. Штурмовали аэродромы и терроризировали зенитчиков. Обстреливали с особым садизмом радарные установки. "Не обращать внимания", как рекомендовало, изучив фактические результаты действий новых машин по итогом первого дня немецкое командование, получалось, в общем, довольно плохо: пилоты учились и эффект от их действий постепенно рос.