Хозяйка леса - Вера Федоровна Бабич

— Да-а… Стареем мы с тобой, жена… Двадцать лет… Когда они успели пролететь, а?

Антонина Григорьевна тихо заплакала, прижимая голову к груди мужа. Он слышал, как гулко бьется ее сердце, и нежно гладил ее волосы с серебряными нитями на висках. Антонина Григорьевна была счастлива этой редкой и грустной лаской.

Ночью она часто просыпалась. Она слышала, как муж ворочается на своей кровати за перегородкой, вздыхает, чиркает спичкой, курит.

Утром Любомиров встретился с Кованеном на узком тротуарчике против конторы. Кованен сказал о поездке в райком. Любомиров потемнел лицом, но ни слова не произнес.

— Николай Алексеевич, подождем до вечера.

Любомиров смотрел в сторону диспетчерской: рабочий поезд ждал отправления на Святозеро.

— Николай Алексеевич, я уверен: распоряжение отменят.

Любомиров перевел угрюмый взгляд на парторга:

— А если нет? Вы будете отвечать за срыв плана? Каждый час простоя — это кубометры древесины. Механизмы на местах, валка идет, а мы объявим перекур на полный рабочий день?

Кованен что-то хотел сказать, но директор не дал ему говорить:

— Павел Антонович, я тороплюсь. Диспетчер ждет меня. Я еду с рабочими на Святозеро.

Любомиров взглянул на свои ручные часы и широким быстрым шагом пошел по узкой утоптанной дорожке к полотну узкоколейки.

24

Святозерский лес стоял ощетиненный, угрюмый. Звери и птицы покидали свое вековечное убежище. Тяжело падали на землю спиленные деревья. Ухала и стонала земля. Дрожали пышные зеленые берега озера. В тревоге шумели сосны. По озеру бежала рябь. В прорубленный коридор ворвался ветер. В небе метались и сталкивались рваные дымчатые облака.

Рукавишников совершал обход дальнего участка. Он глядел на леса, прильнувшие к озеру, и вспоминал партизанскую жизнь. Вот и знакомый блиндаж — землянка. Прогнивший потолок провалился, иструхлявились ступеньки, на земляной насыпи густой щеткой разросся ельничек. Старые ели сплели тяжелые ветви над бывшим убежищем партизан. Рукавишников провел ладонью по шершавым стволам. Скоро и они падут долу. Уже долетает сюда слабое рокотанье трактора, тонкий свисток боткинского паровоза. Прощай, лес, прощай, старый друг…

В хвойном лапнике притаился глухарь. Огромная птица склонила на бок бородатую краснобровую голову с серым клювом, прислушивалась к лесным шорохам. Отшельник, древний житель глухих лесов, чуял надвигавшуюся беду.

Анастасия Васильевна приехала на Святозеро с Парфеновым и лесниками. Возле электростанции она увидела Баженова. Главный механик и Любомиров наблюдали за работой погрузочного крана. Связка бревен, поднятая краном, мягко опустилась на платформу. На эстакаде усердно трудились рабочие: разметчик, раскряжевщик, откатчики и сортировщики. Трактор сгружал хлысты, второй выползал из лесу. Да, при таких темпах работы святозерскому участку жить недолго.

Баженов протянул Анастасии Васильевне руку. Она сделала вид, что не заметила его протянутой руки, сухо ответив на его поклон. Лицо у нее было усталое, под глазами — синева, рот строго сжат, взгляд враждебный.

— Алексей Иванович, дайте нам двух рабочих для клеймения семенников. Мы сами не успеем отметить. Вот схемы лесосек.

Баженов с подчеркнутым вниманием склонился над листом ватмана, который развернула перед ним лесничая. Вычерчено тушью, аккуратно, не наспех. Цепь куртин в виде островков у самой воды и множество крестиков по участку — отдельные семенные деревья.

— Не много ли? — Баженов положил ладонь на ватман и с мягкой улыбкой посмотрел Анастасии Васильевне в лицо.

Она сердито вскинула на него глаза:

— Вы еще торгуетесь?

— Пожалуйста. Я согласен, — миролюбиво кивнул головой Баженов. Синяя бумажная куртка и простые сапоги делали его похожим на заправского лесоруба.

Дядя Саша процедил сквозь зубы, не глядя на инженера:

— Погодите маленько, орлы залетные! Подвяжут вам крылья.

Подошел Любомиров, поздоровался с лесоводами, мельком взглянул на схемы и, подозвав проходившего мимо Куренкова, приказал ему выделить рабочих.

— В полное распоряжение Анастасии Васильевны, — подчеркнул директор. В его голосе звучала наигранная доброжелательность, но в глубине глаз таилась плохо скрытая досада.

К эстакаде торопился Рукавишников. Ни с кем не здороваясь, он остановился перед Любомировым, глухо заговорил:

— Не трожь третий квартал, Николай Алексеевич. Там наша партизанская землянка. Ели стародавние, от вражеских пуль нас хоронили. Неужто ты и командира нашего отряда забыл? Забыл, как принесли мы его, раненного, и положили под те ели… Святозерский лес был нашей крепостью, домом, другом верным в тяжелую годину. Почто сейчас без крайней нужды с топором пошел на бывшего защитника? — Рукавишников на мгновенье умолк, вздохнул. — Не верю я, что забыл ты партизанские дни… Не трожь, Николай Алексеевич, третий квартал, совесть твою прошу.

Любомиров молчал. Все смотрели на него.

— Что в третьем? — отрывисто спросил Любомиров у Куренкова.

— Ель первосортная, Николай Алексеевич.

— Первосортная, говоришь? — переспросил Любомиров, задумчиво глядя на синеющий вдали мыс. — Не рубить! — коротко бросил он Куренкову.

— Спасибо тебе, — тихо сказал Рукавишников. — Уважил.

— Гм! — взъерошился дядя Саша, как воробей в драке. — С нашей плошки, да нашей ложкой, а мы еще в ножки.

Любомиров ничего не ответил.

Дядя Саша оправил заплатанную рубаху, задорно вскинул рыжеволосую голову, прикрытую старенькой кепочкой.

— У тебя, Николай Алексеевич, извини, народ — не в счет. Своей волей живешь. Однако смотри: споткнешься.

Любомиров оторопел.

— Ты что, друг, с похмелья?

— Не гляди так грозно, не испугаешь. Всем народом тебя упрашивали, не трогать лес, а ты свое. Мой обход, понимаешь? — с отчаянием воскликнул дядя Саша. — Мы лес берегли, а ты его под корень?

Дядя Саша прихлопнул кулаком свою сбившуюся на бочок кепочку и твердыми шагами удалился от удивленно-растерянного директора. За лесником ушли и другие сотрудники лесничества. — Скажите-ка! — насмешливо протянул Любомиров. И больше не нашел, что сказать.

Целый день лесоводы клеймили семенники. Никто не говорил о телеграмме, но все только о ней и думали. Прилетело бы из центра одно слово, строгое, справедливое, и святозерский лес остался бы жить на века. Утром, уезжая в лес, Анастасия Васильевна сказала Коло: «Будет ответ, не медли ни минуты, скачи к нам». Не волновался один Парфенов. Ждал с нетерпением, чем кончится «история с бунтом в Хирвилахтинском лесничестве». Клеймил он старательно: никто не скажет, что он саботажник. Когда вывел на сосне черной краской цифру «45», вдруг вспомнил, что сегодня день его рождения.

— Сорок пять мне стукнуло, Василий Васильевич. Да… года летят, считай, жизнь прошла, проскочила.

Рукавишников вдохнул полной грудью напоенный смолистым ароматом воздух, огляделся вокруг: все цветет, зеленеет, лежит земля в перволетней красе.

— Эх, Гаврила, мне бы твои года!

Парфенов вяло переступил, раздавил сапогом семейство желтоватых лисичек.

— А мне все равно: мои или твои года. Сорок пять или шестьдесят. — Парфенов сорвал красно-лиловый колос иван-чая, смял и бросил. — Радость одна