Богачи. Фараоны, магнаты, шейхи, олигархи - Джон Кампфнер

Конечной целью Куна было полное изгнание англичан из региона. Самым надежным решением представлялось силовое. В 1621 году Кун организовал нападение на острова Банда, чтобы преподать местным жителям урок за нарушение контрактов и торговлю с англичанами. Местные вожди на гористом острове Лонтар — их называли «орангкайя», «богатые люди» — были вынуждены подписать с голландцами договор на эксклюзивное производство пряностей в объемах просто невозможных. И когда жители острова не смогли выполнить условия договора, их заморили голодом, запытали и изрубили мечами — причем порой и то, и другое, и третье. Тела же попросту разбросали по острову. По свидетельствам, из пятнадцати тысяч жителей острова выжило лишь около тысячи. Некоторые голландские историки оспаривали эту оценку, считая, что многие островитяне погибли от болезней. Так или иначе, восемьсот выживших насильственно перевезли в Батавию, а их место заняли рабы, захваченные на других островах. Кун нанял японских наемников для убийства сорока четырех местных вождей; их тела насадили на бамбуковые пики. Эти зверства до сих пор не забыты на Лонтаре, и каждый год проводится поминовение жертв[376].

Избавившись от «лишнего» населения, Кун смог перестроить плантации мускатного ореха на островах Банда на промышленный лад, строго разделил землю на участки и раздал их голландским колонистам. Землю возделывали рабы, пленники и другие лишенные свободы работники, привезенные с соседних островов. Кун рассматривал людей как экономический расходный материал. Хотя сообщения об этой экзекуции заставили некоторых из Семнадцати господ поморщиться, Кун не испытывал никаких колебаний. Он готов был на все ради интересов своей торговой монополии[377].

Конфликт с англичанами достиг острой точки два года спустя, в 1623 году, когда десять сотрудников Английской Ост-Индской компании и десять иностранных сотрудников Голландской Ост-Индской компании (девять японских наемников и португалец) были арестованы на Амбоне, где у англичан и голландцев имелся общий торговый пост. Один из японцев сдался под пытками — к нему была применена стандартная голландская процедура: человеку лили на голову воду, пока он не начинал захлебываться (сходная с современной методикой пытки водой) и в конце концов не делал требуемое признание. Все арестованные были осуждены за шпионаж на голландских военных укреплениях, приговорены к смерти за измену и обезглавлены. Голову английского капитана поместили на бамбуковый шест на главной площади. Утверждалось, что голландцы послали англичанам счет за отмывку залитого кровью ковра из-под плахи.

Хотя Кун к тому моменту уже уехал из Ост-Индии (закончилось его первое генерал-губернаторство), английские торговцы все же подозревали, что именно он отдал приказ о казни. И уж наверняка он одобрил «Амбонскую резню» (так ее стали называть), когда услышал о ней, будучи в Европе[378]. Долгие годы работа следственных комиссий, то английских, то голландских, заканчивалась ожесточенными разногласиями, и эта история отравляла отношения двух стран на протяжении нескольких поколений. Амбонская резня, как и смерть Джурдена в 1619 году, сделала Куна чудовищем в глазах англичан. Король Яков был так взбешен, что заявил: Кун «заслуживает повешения»[379]. На родине тоже постоянно звучала критика в адрес Куна. Один из его голландских начальников напомнил ему: «Нет никакой пользы от пустого моря, пустых стран и мертвых людей»[380].

Но когда столько людей — от мелких инвесторов до директоров компании, а также разного рода группировок, подключенных к системе поставок, — зарабатывали столько денег, казалось, что жаловаться на несправедливое обращение с местными жителями — это какая-то причуда. Что касается сотрудников на местах, то их возможности для обогащения были несоразмерно больше официальных зарплат, которые они считали нищенскими и унизительными. Формальная разница в окладах была невелика: генерал-губернатор получал лишь в семь раз больше, чем работник самого низкого ранга. Но в действительности разрыв был гораздо значительнее: ведь чем более высокий пост занимал человек, тем больше у него было возможностей для заработка посредством «частной торговли», то есть коррупции. На кону стояли огромные суммы: генерал-губернатор с официальной зарплатой в 700 флоринов в месяц мог привезти домой состояние в 10 миллионов флоринов. Один торговец низшего ранга был готов заплатить в бюро назначений 3500 флоринов за должность, на которой официально платили 40 флоринов в месяц, но которая реально приносила 40 тысяч[381]. Эти компенсационные пакеты порой были больше чем бонусы, достающиеся современным CEO и банкирам. Коррупция существовала повсюду. Распространенной практикой было, например, добавление примесей в грузы драгоценных металлов, что хранились на складах[382]. Или, скажем, чиновники в порту Батавии за плату пропускали определенные грузы. Они принимали изрядные суммы за то, чтобы разрешить провоз неавторизованных грузов, которые затем таким же неавторизованным образом выгружались в портах компании. Черный рынок процветал.

Кун был человеком напыщенным и презирал традиционный стиль поведения первооткрывателей, будь то голландцы, англичане или испанцы — распутство, пьянство и мотовство. Первый генерал-губернатор Питер Бот описывал его привычки как «очаровательные» и «умеренные»[383]. Он пытался искоренять нечестные доходы, однако только до некоторой степени. В целом казначейство на родине получало лишь небольшую долю общей стоимости пряностей, но считалось, что более жесткое регулирование и надзор будут подавлять предпринимательский дух. Лишь в конце XVII века, когда Кун и первое поколение голландских коммерсантов давно уже сошли со сцены, компания всерьез взялась за коррупцию. И есть данные о том, что предполагаемый аскетизм Куна был лишь внешним, для отвода глаз. В одном из критических писем в адрес «Господ» Кун пенял им за свою зарплату: «Я считал, что мои услуги более ценны для вас, чем то, что вы предлагаете»[384]. Впрочем, его жалоба, возможно, в большей степени касалась признания и статуса, чем личной денежной выгоды.

Несмотря на трения с руководством, Кун вернулся в Амстердам в 1622 году героем — финансист, достойный восхищения, добывающий богатства для своих сограждан-протестантов. Это был человек своего времени: в нем сосуществовали благочестие и жажда наживы; жестокости в отношении людей низшего порядка вполне допускались, если о них не упоминали вслух. Голландская реформатская церковь относилась к насилию ради извлечения прибыли столь же двояко, как и католическая церковь в Испании и Португалии. Впрочем, голландцы в большей степени старались избегать риска. Их целью было предупредить конкуренцию, монополизировать поставки и контролировать все условия торговых операций, от производства сырья до продажи товара конечному покупателю. Для первых прорывов могла потребоваться конфронтация, но затем нужно было консолидироваться.

Голландское первенство в глобальной торговле резко повысило качество жизни в самих Нидерландах. В этот период начал оформляться в качестве политической силы средний класс и появился новый рынок потребительских товаров. Класс «регентов» включал не только коммерсантов, но и пивоваров и лавочников. Эти люди составляли большинство инвесторов Ост-Индской компании в ее первые годы[385]. От колониальной экспансии также выиграли ювелиры, печатники и красильщики[386]. Все это вместе порождало «эффект просачивания»: зарплаты в Голландии XVII века были значительно выше, чем где-либо еще. Разрыв в доходах возникал не столько между разными стратами городского общества, сколько между сельским населением и жителями торговых городов[387].

Города Нидерландов вошли в число важнейших центров европейской культуры. С помощью натюрмортной живописи экзотические товары, награбленные за океаном, можно было демонстрировать другим людям и сохранять их образы для потомства. Те, у кого было достаточно денег для инвестиций в картины, обнаруживали в себе страсть к изображениям пряностей, фруктов и птиц из Азии и Африки[388]. В Европе времен Просвещения публичные дебаты вращались вокруг понятия роскоши. Полезна ли она для здоровья нации? Этим вопросом задавались мыслители — от Бернарда Мандевиля до Жан-Жака Руссо. Народные настроения в Золотой век изменились: враждебность к «старой роскоши» — традиционным богачам — уступила место приятию «роскоши новой», то есть потребительской культуры, в которой могло участвовать хотя и меньшинство населения, но меньшинство значительное[389]. Мандевиль — голландец, эмигрировавший в Англию и написавший похвалу индивидуализму, «Басню о пчелах», подытожил настроения нарождающегося, мечтающего о богатстве среднего класса: