Скажи волкам, что я дома - Кэрол Брант

Я лежала в постели и пыталась понять, почему Грета в этом году не придумала для меня никакого первоапрельского розыгрыша. Может быть, все еще впереди? До полуночи еще оставалось какое-то время, и Грета вполне могла приберечь свою шутку на самый конец. Но я заглянула к ней в комнату сразу после одиннадцати и увидела, что она спит. А я сама еще долго не могла заснуть. Все пыталась найти этому объяснение, и в конце концов пришла к мысли, что, возможно, Грета не стала шутить надо мной вовсе не потому, что пожалела меня и в кои-то веки решила не издеваться. Возможно, она рассудила, что теперь ей и не надо ничего делать. Она хорошо потрудилась все прошлые первые апреля — проделала замечательную подготовительную работу. Я сама отравила себе весь день, ожидая подвоха. А Грете осталось лишь наблюдать и посмеиваться.

А может быть, ей вообще это неинтересно. Может быть, она решила, что я и не стою хлопот. Я заснула с этой печальной мыслью, а когда проснулась на следующий день, она осталась со мной, эта мысль, словно холодная черная дыра в самом центре мира.

44

Мне нравится слово «потаенный». В нем есть что-то средневековое. Иногда я представляю, что слова живые. Если бы «потаенный» было живым, оно было бы бледной девочкой с волосами цвета опавших листьев и в платье — белом, как лунный свет. «Потаенный» — самое подходящее слово для описания наших с Тоби отношений.

Когда мы с Тоби увиделись в следующий раз, я привезла ему бонсай. Только это был не настоящий бонсай, а просто воткнутая в землю веточка клена, росшего на нашем заднем дворе.

— Это вам, Тоби-сан, — сказала я, поклонившись. Я боялась, что он не вспомнит ту давнюю шутку. Я всегда помню все шутки и анекдоты, но многие сразу же их забывают, и в итоге я выставляю себя полной дурой — идиоткой, которая запоминает всякую ерунду.

— Мудр тот ученик, кто учится мудрости у учителя, — ответил Тоби с поклоном, не задумавшись ни на секунду. Потом он попытался изобразить что-то вроде движений в стиле журавля. Неуклюжий и долговязый, он был похож совсем не на журавля, а скорее — на какую-то странную нескладную птицу, еще не известную науке.

Я рассмеялась и толкнула его плечом, но он оказался сильнее и крепче, чем выглядел, и даже не шелохнулся.

Я, как обычно, приехала на электричке. Тоби, как всегда, заварил чай. Было заметно, что Тоби пытается поддерживать в доме хотя бы какое-то подобие порядка, хотя квартира все равно выглядела захламленной. Я ничего не сказала, потому что видела, что он и вправду старается. К чаю он подал печенье с прослойкой из крема. Я взяла одну печенюшку, разломила на части и соскребла зубами весь крем. Потом опустила обе половинки печенья в чай. Сам Тоби вообще ничего не ел.

— Я тут думала… О том, что вы мне говорили. Что мы можем делать все, что захотим.

— Да?

— Пока думаю. Еще ничего не придумала.

— Все в предвкушении, Джун. Все в ожидании чего-то. — Он улыбнулся. — Я бы сказал тебе, что спешить некуда, но…

— Ха-ха, — проговорила я, хотя понимала, что Тоби даже и не пытался шутить. — Но у меня есть одна мысль…

— Да?

— Может быть… если хотите… сходим посмотрим картины. Которые в подвале.

— Ты уверена? Уверена, что готова?

По правде говоря, я не была в этом уверена, но все равно кивнула.

На этот раз я пошла впереди, прямо к отсеку 12Н, без малейших сомнений. Я подождала, пока Тоби откроет замок, и первой шагнула внутрь.

Там было две высоченных стопки холстов. Штук тридцать, если не сорок. Я обернулась к Тоби.

— Это все картины Финна?

Он кивнул.

— Но в статье было написано… Вы читали эту статью в «Таймс»?

Тоби покачал головой.

— Я вообще не читаю газет.

— Там была статья о Финне. И фотография нашего с Гретой портрета… — Я замолчала и пристально посмотрела на Тоби. Не знаю, чего я ждала. Возможно, признания, что это он и отправил снимок в газету.

— Да? — переспросил он с озадаченным видом. Судя по всему, он и вправду ничего не знал. Или просто очень умело скрывал.

— Ну, там было написано, что Финн бросил живопись. Вообще перестал рисовать. Лет примерно десять назад.

Тоби опять покачал головой.

— Нет, он не бросал живописи. Просто перестал выставляться. Ты можешь представить, чтобы Финн перестал заниматься искусством?

Я снова почувствовала себя полной дурой. Как будто я совершенно не знала Финна. Во всяком случае, не так хорошо, как Тоби.

— Нет, не могу, — призналась я. — Но почему он перестал выставляться?

— Он говорил, что ему надоел этот цирк. Время от времени он продавал какую-нибудь картину, когда нужны были деньги. Но не более. «Мне больше не нужно никому ничего доказывать». Вот как он говорил.

Я вполне понимала Финна, но знала, что наверняка сказала бы мама. Она сказала бы, что Финн повел себя глупо. Что только дурак упускает возможности, которые сами плывут в руки.

Тоби указал на картины:

— Если хочешь, я могу уйти. Чтобы не мешать тебе. Когда все посмотришь, возвращайся в квартиру. Вот, возьми. — Он протянул мне ключ.

Я ничего не сказала, и Тоби развернулся уходить. Я слышала, как он закрыл за собой дверь отсека. Мне действительно хотелось остаться наедине с картинами Финна. Мне совсем не хотелось бояться, но мама права. Подвал и вправду напоминал декорации для фильма ужасов.

— Тоби?

— Да?

— Вы можете остаться… ну, если хотите.

Он улыбнулся и тут же вернулся обратно. Прилег на кушетку и налил себе виски из красивой фигурной бутылки.

— Я не буду на тебя смотреть, — сказал он. — Представь себе, что меня вообще нет.

Усевшись на ковре по-турецки, я принялась рассматривать картины, одну за другой. Холсты в основном были маленькие. Размером примерно с дверцу микроволновки. Несколько первых картин представляли собой абстракции. Цвета, линии и фигуры. Они показались мне скучными и невнятными, хотя я честно пыталась проникнуться их красотой. Наверное, будь я умнее или искушеннее, они показались бы мне настоящими произведениями искусства — может быть, самыми лучшими в мире. Но я такая, какая есть, и хочу говорить правду, а если по правде, то мне было скучно на них смотреть. Но я все равно сделала вид, что смотрю и восхищаюсь — на случай если Тоби за мной наблюдает. Мне не хотелось, чтобы он подумал, что мне не нравятся работы Финна. Но когда абстракции закончились, мне уже не пришлось притворяться. Под последней абстрактной картиной лежал большой лист белой бумаги с надписью, сделанной прежним почерком Финна. Не теми каракулями, которыми Финн писал под конец жизни, а аккуратным и ровным почерком из тех времен, когда Финн еще не был болен. «ЗДЕСЬ ЕСТЬ И ТЫ ТОЖЕ (23)». Вот что там было написано.

И после этого я завязла.

Картины из серии «Здесь есть и ты тоже» напоминали большие старинные открытки с видами Америки. На каждой были нарисованы замысловатые почтовые марки и штемпели. Цвета казались не совсем настоящими. Вода — бирюзовая, а небо — такое пронзительно-голубое, что на него было больно смотреть. Таос, Фэрбенкс, Голливуд. Но что самое странное — на каждой из этих картин был Тоби, только не настоящий Тоби, а превращенный во что-то другое. Например, рядом с лицами президентов на горе Рашмор было высечено и лицо Тоби. На картине с видом Аляски был нарисован медведь с лицом Тоби. В Эверглейдсе я даже не сразу заметила Тоби, потому что Финн изобразил его в виде корявого старого дерева над болотом.

Я украдкой взглянула на Тоби. Он заснул на кушетке с раскрытым атласом морских моллюсков, лежащим у него на груди. Я взяла лист бумаги, который лежал поверх стопки картин, и накрыла им Тоби, подоткнув край листа ему под подбородок. Я застыла над ним, наблюдая, как лист медленно приподнимается и опускается у него на груди в такт дыханию. Я смотрела на Тоби и улыбалась, потому что впервые сделала что-то такое, что можно было расценивать как заботу о нем. И мне это понравилось. У меня было чувство, что я на верном пути.

Потом я вернулась к картинам. Некоторые были настолько забавными, что я не могла сдержать смеха. Наверное, больше всего мне понравилась картина с видом Аризоны, где Тоби был большим кактусом, а у него в дупле сидела сова. Я рассмеялась в голос, потому что картина была такой… даже не знаю… дурацкой. Но в хорошем смысле слова. Видимо, мой громкий смех разбудил Тоби, потому что уже в следующую секунду он стоял на коленях рядом со мной и смотрел на картину поверх моего плеча.

— Не понимаю, и что здесь смешного, — пробурчал он, а потом сам рассмеялся. — Мне самому как-то не верится, что я мог показать тебе эти картины, Джун Элбас.

— Да, мне тоже не верится, — сказала я.

Где-то в подвале хлопнула дверь, и мы оба замерли.

— Тсс, — сказал Тоби.

Я услышала, как кто-то вынимает из стиральной машины белье и загружает его в сушилку. Тоби опять сказал: «Тсс». Я взяла в руки следующую картину с изображением стилизованного под эскимосские рисунки лосося с лицом Тоби, поднимавшегося вверх по течению. Там была надпись: «Британская Колумбия», — и лосось-Тоби прыгал, как через обруч, через букву «О» в «Колумбии». Я не удержалась и расхохоталась. Тоби взглянул на картину и тоже согнулся от смеха. Мы честно старались перестать смеяться, но ничего не могли с собой поделать. Я ничего не могла с собой поделать.