Загогулина - Марина Москвина

И обещал, что зайдет — проверит, наращиваю я его или нет.

Я начала готовиться к приходу Льва сразу, как пришла из школы! Спрятала с вешалки в шкаф немодную папину шляпу. А книгу, которую написал папа, про борьбу за мир выставила на самое видное место.

Также, чтобы поразить Цуцульковского, я выставила «куриного бога», челюсть древнего осла, глиняного дракона и зуб акулы.

На стол я постелила клеенку в синий, красный и белый цветок. Как все новые клеенки, она испускала ядовитый запах. У меня даже дыханье сперло — то ли от этого запаха, то ли оттого, что в окне я увидела входящего в мой подъезд Льва.

Почему-то он долго не звонил.

А когда позвонил, пролетом ниже — возле мусоропровода — стоял Витя Фанэра. Фанэра глядел исподлобья, жег спички и бросал их на лестничную клетку. Еще там стоял Лопатов.

— Приступим! — с ходу говорит Лев, не взглянув на клеенку и выставленные сокровища. — Реплика!..

— «А вы когда меня полюбили?» — радостно выпалила я.

— Не то, — покачал головой Лев. — Будь сдержанней, Шишкина, в выражении своих чувств. Тогда зритель тебе поверит. Реплика!..

— «А вы когда меня полюбили?» — сдавленно говорю я, хотя все во мне бурлит.

— Не верю! — сказал Лев. — Темпераментней! Больше искренности и непосредственности!

— «А вы когда меня полюбили?!!» — я выпучиваю глаза и напыживаюсь.

— Не гримасничай! — сказал Лев.

— «А вы когда…»

— Слащаво!

— «А вы…»

— Не кричи!

— «А…»

— Громче!

— «А вы когда меня полюбили?..»

— Не забалтывай роль! Не комкай! — Лев стоял спиной к окну.

На улице кто-то свистнул.

— У вас не стреляют в спину? — не оборачиваясь, спросил Цуцульковский.

— Да вроде нет, — говорю я.

Лев помолчал, а потом сказал:

— Ну, так. Я пошел.

Через три минуты в окне я увидела, как Лев вылетел из подъезда. Он летел долго, параллельно земле. За ним вдогонку летел его черный берет.

Потом Лев упал.

Я выбежала на улицу.

Под балконами в разные стороны удирали Фанэра и Лопатов.

Глаз у Льва заплывал, нос был расквашен.

— Они сказали, чтоб я к тебе не шел, — объяснил мне Лев. — А я все равно. А они: «Ну, только выйди!..»

— Что ж ты сразу-то, — говорю, — не сказал! Тебя бы со мной!.. Да тебя бы никто бы!

— Не захотел, — отвечает Лев.

И тут мне стало понятно, какую силу ценил в мужчине Карл Маркс.

Глава 11

ЗА АРАРАТОМ НЕЛЬСОНОВИЧЕМ

Хорошо на улице — дым! Ворона клювом переворачивает картон — ищет, нет ли под ним червяка. На газонах обгорелые стволы новогодних елок. Бумага валяется! Жгут костры! Старушка тащит желтый в красный горох бидон!

Помойки!.. Голуби… Запах отсыревших картофельных очисток!

Дребезжат по тротуару самодельные самокаты, худые собаки носятся оголтелой стаей.

Все, все кругом сегодня облезлое! И весеннее, как старушкин бидон.

А мы, я и Нунка, идем забирать Мариам.

И, конечно, мальчишку, которого Мариам назвала Арарат.

За Араратом Нельсоновичем шли мы с Нункой. Потому что моя мама — на Алтае. Папа — в Ленинграде. Бабушка — до сих пор в Киеве, у бабы Маруси. А тетя Сирануш не пошла в целях конспирации.

Мы несем одеяло! Косынку на голову! Пеленки, распашонки, синие ленты! И в отдельном узелке — платье для Мариам.

Все это втайне от дяди Ованеса дала нам тетя Сирануш.

Да еще юбилейный металлический рубль впридачу. Она велела вручить его медсестре — той, какая отдаст нам Арарата.

«Товарищ! Придержи дверь! Не хлопай!» — прочитали мы на двери дома, в котором тогда, ночью, оставили Мариам.

Ну — что там творилось!

Дедушки!.. Бабушки!.. Толпа отцов!..

Кто-то шепотом переговаривался, а кто-то — от волнения — наоборот!

Один отец в зеленом костюме и в фиолетовом пушистом берете прямо скандал своей маме закатил. Пристал — почему она обмахивается его носовым платком.

— Мои платки, — говорит, — это мои платки! И я не позволю, чтобы кто-то ими обмахивался.

— Но почему? — удивляется его мама.

— Почему-почему? — отвечает фиолетовый берет. — Потому что они мои!

Другой — сидит на клеенчатом диване, химические формулы записывает.

«Н2 — писал он, — СO2»! Зачеркивал, ерошил чуб! А как вывели его жену с ребенком, кинул блокнот — ик ним, зазвенев то ли мелочью, то ли ключами.

— Шишкина! — сказала Нунэ. — Нам нужен кто-то в этом роде!

Я и сама заметила: детей получали отцы.

Одни отцы. А не такие — типа меня или Нунэ.

Самым подходящим мне показался Бандурин Леня. А Нунке — нет. Нунка хотела, чтобы это был армянин.

Я говорю:

— Армянин — большая редкость.

— А твой Леня — не комильфо! — заявляет Нунка.

И я удивилась: так про некоторых людей говорит Цуцульковский.

— Нун, — я спрашиваю. — А «некомильфо» — это что?

— Лопух и брюки пузырями! — объяснила мне Нунка.

Интересно: будь я красавицей, как Нунэ или Лев, — нравились бы мне все — как сейчас! Или бы я тоже всех критиковала?

Думали-думали, ни один «комильфо» на ум не идет.

— Ладно, — говорит Нунка. — Идем искать Бандурина.

Мы разыскали его в школе. В кабинете физики собирался Леня смотреть свой любимый фильм «Драконы острова Комодо».

— Чего это вы с тюками? — спрашивает Леня.

А узнал, какое к нему серьезное предложение, — сразу дал согласие.

— Бабуся в санатории! Делать нечего!.. — сказал он, когда мы вышли из школы. — Пока мамаша с работы не вернется. Она мебель купила. Мне, правда, не очень. Слишком уж мягкая. «Не садись!..», «Испачкаешь!..» Мать у меня, вообще, со вкусом. А ключи отобрала, чтоб я без нее нашу мебель не попортил. «Чувствуй, — говорит, — себя, Леня, облаком, парящим в небе!»

— Как это? — спрашиваю я у Лени.

— Мамаша у меня — йог, — гордо сообщил Леня. — Каждое утро занимается этой… КАКИМУДРОЙ!

— Как это? — говорю я.

— Проснется — и лежит, — солидно объяснил Леня. — То в позе кобры, то в позе крокодила.

…Мы снова оказались среди отцов.

— Кто последний? — спрашивает Леня.

— Держитесь за мной! — отозвался человек во всем черном.

В черной рубашке, такой же костюм с жилетом и в черном галстуке!

— На американского шпиона похож, — подметил Леня.

Со своим шпионским видом «черный» человек списывал «Памятку отцам».

— Девчонки! Цветы! — вскричал вдруг Леня и выбежал на улицу.

Мы с Нункой страшно разволновались, что он уедет сейчас за цветами — на рынок или в теплые края.

Но Леня вернулся, как раз когда появилась Мариам, а Арарат — в одеяле и в бантах — лежал на руках у медсестры.

Не сплоховал Леня!

С желтым букетиком мать-и-мачехи он подошел к Мариам и, пожав ей руку, всучил цветы!

Таким же образом он всучил медсестре рубль, и она — безо всякого отдала ему Арарата.

— Приходите к нам еще, — крикнула медсестра вдогонку.

А перед нами возник фотограф.

До этого момента он стоял в коридоре с фотоаппаратом на шее и с таким унылым лицом, что трудно представить, как в одну секунду можно преобразиться.

Теперь в нем был праздник и ликованье.

— Поздравляю с новорожденным! — он щелкнул вспышкой. — Фотографии получите почтой через три недели!!! — и опять уныло замер в коридоре.

Кряхтит и попискивает Арарат.

С видом парящего в небе облака несет его Леня.

— Девчонки! — говорит Леня и блаженно улыбается. — Я этому фотографу дал адрес своей мамаши.

Глава 12

ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Решается моя судьба, — сказал мне Леня Бандурин.

Под дождем в шляпе из кожзаменителя стоял он у школы и грыз морковь.

— Как это? — говорю.

— Я в химкабинете позабыл горелку выключить. На ночь. И меня опять выгоняют с работы.

— Может, обойдется? — говорю я.

— Бабусю жалко, — отвечает Леня. — Она сейчас там. «Не серчайте, — говорит, — Евдокия Васильевна! Это он нескладный — весь в моего покойного папу Пегасия Николаевича. Такой же был завертяй, царствие ему небесное!..»

— Бабуся, — добавил Леня, — до сих пор матери простить не может. Хотела, чтоб меня в честь него Пегасием назвали.

— А сам-то ты чего хочешь? — говорю я. — Чтоб выгнали? Или чтобы нет?

— Чтоб выгнали, — отвечает Леня, — тогда я учиться буду — на циркача.

— Ого! — говорю я.

У Лени всегда были задатки: он здорово ходит на руках и запросто чешет ногой за ухом!

— ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ЕСТЬ ЖИЗНЬ?? — вчера с балкона третьего этажа воскликнул дядя Миша Айзберг. — Планеты как-то живут, развиваются. И нигде нет такого безобразия, как у нас.

Он имел в виду Валерку Лопатова, чтобы тот музыку сделал потише. А если говорить вообще, то мне как раз это «безобразие» очень нравится.