«Белое дело». Генерал Корнилов - Генрих Зиновьевич Иоффе

в Думе), засевший в думских «окопах», покинул их и атаковал царскую власть, неся на своих знаменах лозунг «министерства доверия», которое, по расчетам, должно было стать важным шагом на пути к конституционной монархии. Главный удар наносил Н. Милюков. Широко известный своими трудами историк, еще в годы первой российской революции выдвинувшийся в лидеры кадетской партии, едва ли не ключевая фигура думского «Прогрессивного блока», он недавно вернулся из заграничной поездки в составе делегации Государственной думы. В ходе ее он собрал газетные сведения, будто бы уличавшие царское правительство в тайных переговорах о сепаратном мире с Германией. Теперь с думской трибуны Милюков пустил в дело этот «компрометирующий материал», сопровождая свою речь эффектным рефреном: «Что это — глупость или измена?» Он рассчитывал на определенный ответ: «измена!» — и не ошибся. Его речь и речи других «прогрессистов» — В. Маклакова, В. Шульгина — в гектографированных листовках наводняли тыл и фронт.

Ноябрьский словесный «штурм», казалось, принес «Прогрессивному блоку» успех. Ненавистный премьер Штюрмер, подозреваемый в германофильстве, пал. Даже Александра Федоровна должна была признать, что он «играет роль красной тряпки в этом доме умалишенных» (т. е. в Думе) и должен уйти. Но по инерции думская «атака» еще продолжалась по крайней мере до середины декабря. Вдохновленные ею земский и городской съезды в Москве приняли «боевые резолюции», требовавшие «монарха, охраняемого ответственным перед страной и Думой правительством». Однако власть выдержала «атаку» и устояла.

Наступило затишье. Перед рождеством Милюков поехал в Крым отдохнуть, повидаться со старейшиной российского либерализма И. Петрупкевичем, жившим в Гаспре. «Должен признаться, — вспоминал впоследствии Милюков, — что в наших разговорах… о том, что ожидало Россию, было больше гаданий, чем конкретных суждений…»

Царь молился, либералы гадали…

На пути из Крыма в Петроград Милюков остановился в Москве. Здесь в кругах, связанных с «Прогрессивным блоком», «по секрету» на квартирах говорили, что «в ближайшем будущем можно ожидать дворцового переворота». Говорили, что главным организатором является председатель III Государственной думы и лидер октябристской партии А. Гучков, что «втянуты» крупнейший земский деятель князь Г. Львов, кавалерийский генерал А. Крымов и др., что цель «наклевывавшегося» переворота — устранение Николая и Александры Федоровны и замена их наследником Алексеем при регентстве брата царя, великого князя Михаила Александровича. Считалось, что малолетство нового царя и слабохарактерность «либерального» Михаила помогут перейти к конституционной монархии. Но время шло, а ничего не происходило. Председатель городского союза М. В. Челноков, замешанный в заговорщическую среду, потом говорил: «Никто об этом серьезно не думал, а шла болтовня о том, что хорошо бы, если бы кто-нибудь это устроил». И сам Милюков позднее писал: «Интеллигентские круги… могли мечтать о дворцовом перевороте, который не наклевывался».

В первый день нового года в «верхах» произошел скандал. В Зимнем дворце был большой прием. Присутствовал сам царь. Но он так и не узнал о бурном инциденте, случившемся во время приема. Министр внутренних дел Протопопов, этот, по характеристике Милюкова, «ласковый теленок», желавший сосать «двух маток» — думский блок и власть, — подошел для рукопожатия к председателю Думы М. Родзянко. «Родной мой, — вкрадчиво сказал он ему, придержав за локоть, — ведь мы можем столковаться». Большой, грузный Родзянко резко отвел руку Протопопова, гулко пробасив: «Оставьте меня, Вы мне гадки!» Тут же последовал вызов на дуэль. Но она не состоялась. Говорили, что Протопопов не прислал секундантов. Поединка лидеров власти и оппозиции не произошло, они разошлись, и это, вероятно, было символично. В тот же день «весь Петроград» говорил об этом…

Уже после победы Февральской революции, в страхе наблюдая дальнейший рост революционного движения, правый кадет В. Маклаков скажет: «Если потомки проклянут эту революцию, то они проклянут и нас, не сумевших вовремя переворотом сверху предупредить ее!» А П. Милюков на склоне лет с грустью констатировал: «Мы были неопытные революционеры и плохие заговорщики». Но дело было не только в личных качествах. Были причины поглубже. В. И. Ленин писал: «Ненавидя оттесняющее их от власти правительство, помогая разоблачению его, внося колебание и разложение в его ряды, либералы еще неизмеримо более ненавидят революцию, боятся всякой борьбы масс…»{2}

В сущности, это было трагедией российской либеральной интеллигенции. На протяжении многих лет она писала и говорила о «служении пароду». Но когда в 1905 г. этот народ поднялся на революцию, она его не узнала. Это был не тот народ, который рисовался ей в ее идиллических представлениях: он внушал страх своей классовой ненавистью, непримиримостью в борьбе. В глазах заметавшихся либералов революция казалась новой пугачевщиной, повергала в ужас. Нашумевший сборник «Вехи» (1909 г.), представленный чуть ли не лучшими философами и публицистами либерального лагеря, призывал отвергнуть революцию как средство переустройства общества и искать его на путях религиозного просвещения и нравственного самоусовершенствования. В. И. Ленин назвал эту проповедь ренегатством.

Конечно, не все в буржуазно-либеральном лагере разделяли веховские взгляды, не все последовали призыву «благословлять власть», своими штыками ограждающую «общество» от «ярости народной». Кадеты, например, как партия продолжали играть роль «оппозиции его величества». Более того, некоторые кадеты, занимавшие левый фланг, осторожно пытались соединить действия оппозиции с массовым рабочим движением, чтобы попытаться ввести его в думские берега и превратить в инструмент своей политики. Эти попытки встречали понимание и поддержку со стороны лидеров правосоциалистических, как тогда говорили, оборонческих групп, считавших себя выразителями интересов широких революционно-демократических кругов. Особую активность проявлял член IV Государственной думы, трудовик, известный адвокат по политическим делам А. Ф. Керенский. Он был «свой» и среди «умеренных» в «Прогрессивном блоке», и на совещаниях «левых», собиравшихся обычно на квартирах М. Горького, адвоката Н. Соколова и у самого Керенского в его квартире на Загородном проспекте.

Много лет спустя, уже на закате своих дней, в США Керенский приоткрыл подоплеку своей «надпартийной» деятельности в канун Февраля. Он сдержанно рассказал об организации, построенной по типу масонских лож, к которой принадлежал с 1912 г. Мы, писал Керенский, «работали как союз всех конструктивных сил демократии, как коалиция». В эту коалицию пытались втянуть… даже большевиков через созданное в конце 1914 г. некое «Информационное бюро». Но, как писал руководитель Русского бюро ЦК РСДРП (б) А. Шляпников, большевикам было совершенно ясно, что Керенский и другие «тащились за либералами по всем основным вопросам внутренней и внешней политики, а потому контакт с ними возможен был лишь информационный, технический, от случая к случаю, не больше».

К Новому году становилось все более очевидным, что исход борьбы с царизмом будут решать силы, не связанные с оппозицией и Думой, силы, накапливавшиеся в рабочих кварталах Питера, по Керенский упорно продолжал «направлять энергию каждого на национальное единство, а не на классовый антагонизм». Выступая в Думе 16 декабря, он говорил: «Спасение государства возможно