Виконт де Бражелон или десять лет спустя. Том 2 - Александр Дюма

– Он самый – Арамис. Он был очень любезен со мной.

– Любезен! Заставив вас принять такие условия?

– Видите ли, я хотел бросить службу у кардинала. Господин д'Эрбле замолвил за меня словечко Лувьеру и Трамбле; они стали упираться, мне же очень улыбалось это место, так как я знаю, что оно может дать. И вот я чистосердечно поведал свое горе господину д'Эрбле; тот предложил поручиться за меня во всех этих платежах.

– Как, Арамис? Вы меня огорошили! Арамис поручился за вас?

– Да, он был чрезвычайно предупредителен. Он добился подписи; Трамбле и Лувьер ушли в отставку, – я обязался платить ежегодно по двадцати пяти тысяч ливров в пользу каждого из этих господ, и ежегодно в мае месяце господин д'Эрбле лично являлся в Бастилию и привозил мне по две тысячи пятьсот пистолей для вручения моим крокодилам.

– Следовательно, вы должны Арамису полтораста тысяч ливров?

– В том-то и горе, что должен только сто тысяч.

– Я что-то не совсем понимаю вас.

– Ну, как же! Он приезжал только два года – Но сегодня у нас тридцать первое мая, а его все нет; между тем завтра в двенадцать часов наступает последний срок платежа. Следовательно, если я завтра не уплачу этим господам, согласно условию, они могут потребовать обратно должность. Я буду разорен, и выйдет, что я проработал три года да еще дал им двести пятьдесят тысяч ливров даром, решительно ни за что, дорогой д'Артаньян.

– Любопытная штука, – пробормотал д'Артаньян.

– Теперь вы понимаете, почему я не весел?

– И очень даже.

– Вот я и явился к вам, господин д'Артаньян, потому что вы один можете вывести меня из затруднительного положения.

– Каким образом?

– Вы знакомы с аббатом д'Эрбле?

– Еще бы!

– И вы можете сообщить мне адрес его прихода, потому что я искал его в Нуази-ле-Сек, но его там нет.

– Разумеется! Он сейчас епископ ваннский.

– Ванн – это в Бретани?

– Да.

Коротышка Безмо стал рвать на себе волосы.

– Ну, тогда я погиб. Ванн! Ванн! – кричал Безмо.

– Ваше отчаяние удручает меня! Но послушайте, епископ не живет безвыездно в своей епархии; монсеньер д'Эрбле, может быть, и не так далеко отсюда, как вам кажется.

– Прошу вас, скажите мне его адрес.

– Я не знаю его, друг мой.

– Все кончено, я погиб! Пойду брошусь в ноги королю.

– Однако, Безмо, вы удивляете меня. Бастилия дает пятьдесят тысяч дохода; почему же вы не выжали из нее все, чтобы она давала сто тысяч?

– Я честный человек, дорогой господин д'Артаньян, и содержу своих заключенных, как царей.

– Ей-богу, мне вас жаль… Послушайте, Безмо, можно положиться на ваше слово?

– Что за вопрос, капитан?

– Так обещайте; что вы никому не заикнетесь о том, что я скажу вам сейчас.

– Никому, ни одной душе!

– Вы хотите во что бы то ни стало найти Арамиса?

– Во что бы то ни стало!

– Ну так ступайте к господину Фуке.

– Да, но при чем здесь господин Фуке?..

– Экий простофиля! Где находится Ванн?

– Черт возьми!..

– Ванн находится в бель-ильской епархии или же Бель-Иль в ваннской епархии. Бель-Иль принадлежит господину Фуке; он и устроил господина д'Эрбле в эту епархию.

– Вы открываете мне глаза, возвращаете меня к жизни.

– Тем лучше. Ступайте же прямо к господину Фуке и скажите, что вам нужно поговорить с господином д'Эрбле.

– Какая блестящая идея! – с восхищением воскликнул Безмо.

– Но помните, – сказал д'Артаньян, строго взглянув на него, – помните, что вы дали честное слово!

– Да, священное, – отвечал кругленький человек, собираясь бежать.

– Куда вы?

– К господину Фуке.

– Господин Фуке сейчас у короля. Вам придется отложить свое посещение до завтрашнего утра.

– Пойду; спасибо!

– Желаю вам удачи!

– Спасибо!

– Вот потешная история, – прошептал д'Артаньян, медленно поднимаясь по лестнице – Какая выгода Арамису делать такие одолжения Безмо? Гм!..

Рано или поздно мы это узнаем.

Глава 3.

ИГРА У КОРОЛЯ

Д'Артаньян был прав. Фуке играл в карты у короля.

Казалось, что отъезд Бекингэма пролил бальзам на все сердца.

Сияющий принц рассыпался в любезностях перед матерью.

Граф де Гиш ни на минуту не отпускал от себя Бекингэма, расспрашивая его о предстоящем путешествии. Бекингэм был задумчив и приветлив, как человек, сделавший решительный шаг; слушая графа, он время от времени бросал на принцессу грустные и нежные взгляды.

Опьяненная успехом, принцесса делила свое внимание между королем, игравшим с нею, принцем, посмеивавшимся над ее крупными выигрышами, и де Гишем, не скрывавшим ребяческой радости.

Что касается Бекингэма, то он занимал ее очень мало; этот беглец, этот изгнанник уже превращался для нее в бледное воспоминание. Принцессе нравились улыбки, ухаживания, вздохи Бекингэма, пока он был здесь; но ведь он уезжает: с глаз долой – из сердца вон!

Герцог не мог не заметить этой перемены; она очень больно задела его Человек от природы деликатный, гордый и способный на глубокую привязанность, он проклинал тот день, когда его сердцем овладела эта страсть.

Холодное равнодушие принцессы действовало на Бекингэма. Презирать ее он еще не мог, но уже способен был смирить порывы своего сердца.

Принцесса догадывалась о настроении герцога и с удвоенной энергией старалась вознаградить себя за ускользавшего поклонника; она дала полную волю своему остроумию, решив во что бы то ни стало затмить всех, затмить самого короля.

И она добилась своего. И обе королевы, несмотря на их достоинство, и король, несмотря на всеобщее преклонение перед ним, были отодвинуты ею на второй план.

Чопорные и напыщенные королевы мало-помалу разговорились и даже стали смеяться. Королева-мать была ослеплена блеском, который вновь озарил королевский род благодаря уму внучки Генриха IV.

Людовик, завидовавший как юноша и как король всякому успеху, не мог, однако, остаться равнодушным к этому искрящемуся французскому остроумию, которое английский юмор делал еще более притягательным. Он, как ребенок, поддался очарованию блестящего каскада шуток.

Глаза принцессы лучились. С ее алых губ лилось веселье, как назидательные речи из уст старца Нестора.

В этот вечер Людовик XIV оценил в принцессе женщину. Бекингэм увидел в ней кокетку, достойную самого жестокого наказания Де Гиш стал смотреть на нее как на божество. А придворные – как на восходящую звезду, свет которой должен был сделаться источником всяческих милостей.

Между тем несколько лет тому назад Людовик XIV в балете не соблаговолил даже подать руку этой дурнушке. Между тем еще недавно Бекингэм сгорал от страсти к этой кокетке. Между тем де Гиш смотрел на это божество как на женщину. Между тем придворные не смели даже украдкой похвалить эту звезду, боясь рассердить короля, которому она когда-то не понравилась.

Вот что происходило в тот достопамятный вечер на карточной игре у короля.

Молодая королева, хотя она была испанкой и племянницей Анны Австрийской, любила короля и не умела скрывать свое чувство.

Анна Австрийская, наблюдательная как женщина к властолюбивая как королева, тотчас же почувствовала, что принцесса входит в силу, которой не следует пренебрегать, и склонилась перед ней.

Это побудило молодую королеву встать и уйти из свой комнаты. Король не обратил внимания на ее уход, хотя королева сделала вид, что ей нездоровится.

Установленный Людовиком XIV этикет давал ему право не проявлять никакого волнения. Он предложил руку принцессе, даже не взглянув на брата, и проводил до ее покоев.

Было замечено, что на пороге ее комнаты его величество глубоко вздохнул.

Женщины, от внимания которых ничто не ускользает, – и первая Монтале, – не преминули шепнуть своим приятельницам:

– Король вздохнул.

– Принцесса вздохнула.

И это была правда.

Принцесса вздохнула беззвучно, но сопроводила свой вздох таким выразительным взглядом красивых черных глаз, что лицо короля покрылось весьма заметным румянцем.

Словом, Монтале допустила нескромность, и эта нескромность, должно быть, сильно подействовала на ее подругу, ибо мадемуазель де Лавальер сильно побледнела, когда король покраснел, и, вся дрожа, вошла в комнату принцессы, забыв даже принять от нее перчатки, как повелевал этикет.

Правда, эта провинциалка могла СОСЛАТЬСЯ в свое оправдание на замешательство, овладевшее ею в присутствии короля. Действительно, закрывая дверь, она не могла отвести глаз от короля, который пятясь выходил от принцессы.

Король вернулся в зал, где шла игра; он хотел было завести беседу, но стало ясно, что мысли его путаются.

Несколько раз ошибся он в счете, что было на руку некоторым придворным, которые умели пользоваться этими ошибками еще со времен Мазарини.

Так Маникан, по свойственной ему рассеянности – да не подумает читатель о нем чего-нибудь дурного, – Маникан, честнейший в мире человек, как ни в чем не бывало подобрал упавшие на ковер двадцать, тысяч ливров, видимо, не принадлежавшие никому.