Жизненный кризис - Надежда Лухманова

— Вы поедете со мною! — с трудом, хриплым голосом проговорил Вавилов, крепко взяв жену за руку.

— Вы с ума сошли!.. Я — с вами? Оставьте меня!

— Если вы будете кричать, если будете биться, я не выпущу вас, и — хотите, мы все втроём отправимся в участок, откуда вас уже с полицейским в этой же карете препроводят ко мне.

— Николай Александрович, да что же это? — голос Мани упал, она растерялась.

— Милостивый государь, это насилие! — Веретьев сам не сознавал что говорил, но Иван Сергеевич даже бровью не повёл в его сторону.

— Мне нет другого выбора заставить вас выслушать меня, притом со своею женою я могу говорить только дома. Едете вы?

Всё ещё держа Маню за руку, он сделал шаг к карете.

Как ни пуста была улица при начале разговора, вышедшая из лавки женщина остановилась и, перекинув через руку длинную бороду зелёного лука, подошла к экипажу; остановился какой-то чиновник с портфелем, с противоположной стороны подходил дворник.

— Montez, montez, si vous ne voulez pas avoir un scandal [17], - сквозь зубы проговорил Николай Александрович и, обращаясь к спине Вавилова, громко произнёс. — Завтра к вам для объяснений я пришлю двух товарищей!

Не получив ответа, он повернул и быстро зашагал от них.

Марья Михайловна, едва передвигая ноги, с помощью мужа села в карету. Едва Иван Сергеевич захлопнул за собою дверцу, как кучер натянул вожжи, и лошадь, к разочарованию собравшейся кучки, взяла размашистой рысью и экипаж быстро скрылся ив глаз.

Ни муж, ни жена не находили слова. Она замерла, отбросившись в угол кареты, сосредоточив всё злобное внимание, чтобы сжаться в комок, не дотронуться даже платьем до мужа; он сидел тупо, широко, опустив голову, тяжело дыша.

Не прошло десяти минут как каретка остановилась. Выбежавший швейцар отпер дверцы и глупо оторопел при виде Марьи Михайловны.

Вавилов вышел первый, жена выпрыгнула, не дотронувшись до его руки.

На поданный в квартиру звонок Даша открыла дверь, ахнула и исчезла.

Иван Сергеевич, войдя в прихожую, подошёл к выходной двери, повернул в ней ключ и положил его в карман.

Шляпа, накидка, перчатки Марьи Михайловны полетели на пол, молодая женщина, дрожа, сорвала с себя всё и бросилась в зал. Глаза её буквально сыпали искры, она задыхалась, не находя, казалось, достаточно оскорбительных, злых слов, которые ей хотелось бросить в лицо мужа, стоявшего перед ней.

— Вернули силой! Как пропавшую собаку! Почему не на верёвке? Зачем вернули? Чтоб я вам сказала, что у меня есть любовник? Что я его люблю, потому что он молод, хорош, весел? Что вас я ненавижу!

— Я всё это знаю, я вернул тебя потому, что ты моя жена.

— Жена? Жена после всего?

— Да, после всего, что ты сказала, что ты сделала, ты моя жена, мать моего ребёнка.

— Но я вас ненавижу, презираю!

Марья Михайловна топала ногами, била кулаком по столу, слёзы градом текли по её лицу.

— Молчать! — вдруг крикнул Вавилов, и голос его как раскат грома наполнил всю квартиру.

Марья Михайловна упала в кресло.

— Убей, убей, я буду счастлива.

— Молчать! — ещё раз крикнул Вавилов. — Теперь я буду говорить, а ты слушай! Ни убивать тебя, ни держать здесь насильно я не намерен! Если б ты приняла меня у себя или пришла ко мне, как я умолял тебя в письмах, ты избежала бы всего этого скандала! Пойми ты, глупая, пустая женщина, я был бы подлец, если б воспользовался твоим побегом, чтобы отвязаться от тебя и пустить на все четыре стороны.

— Мне ничего другого не надо!

Молодая женщина пыталась сохранить свой тон, но перед ней стоял новый человек, ни голоса, ни лица которого она не знала, и то, что происходило, было слишком далеко от тех слёз, просьб, ползанья на коленях или подлых угроз, которых она ожидала от мужа.

— Тебе-то всё равно, а мне нет! Мне надо знать, кому я тебя отдал, я должен устроить твою жизнь, именно потому, что я вдвое старше тебя, что я виноват перед тобою. Слышишь, я виноват, что поверил любви лживой, пустой девчонки!

— Я не лгала, я любила тебя! Так любила… — она запнулась, замолкла; оправдание это, так внезапно вырвавшееся из сердца, горячей краской стыда залило её щёки.

От искреннего звука её голоса у Ивана Сергеевича тоже всё задрожало в груди, но он овладел собой.

— Мало любила, коли могла разлюбить и бросить. А бросила ты меня за то, что я был слаб, стала презирать — и совершенно права, слышишь, права! Мужчина, который весь подавлен любовью, не в силах ни руководить женой, ни отстоять перед нею своё достоинство, ни высказать ей всё своё отвращение к пошлому заигрыванию на его глазах с другими мужчинами, ничего кроме презрения не стоит. Ведь я стоял в дверях зелёной комнаты и видел как в чужом доме, где каждый лакей мог подсмотреть за тобою, ты сидела чуть не на коленях своего любовника, и когда я дал вам знать о своём присутствии, вошёл, и ты стояла уже одна, нагло глядела мне в глаза, смеялась надо мной, — я не посмел сказать тебе ни слова, пойми: не посмел! Я только увёз тебя с бала. И за эту дерзость ты бросила меня. Но ты убежала из дому тайно, мерзко, трусливо, — я вернул тебя насильно, другого способа не было, но только не затем, чтоб сделать тебя своею женой — Боже избави! Да неужели ты можешь вообразить себе, что я так низок и подл, что могу желать тебя, когда ты меня презираешь, или запереть тебя и играть роль тюремного сторожа?

— Так зачем же ты вернул меня? Зачем?

— Затем, чтобы не дать тебе погибнуть. Я клялся быть твоим защитником, опорой и должен это исполнить. Ты уйдёшь, если захочешь, из моего дома опять к этому же господину, но уйдёшь не как его любовница, а как жена. Ты напишешь ему или потребуешь к себе его сестру и передашь через неё, что я даю тебе развод, вину беру на себя. Но ведь вы же люди, не животные, можете вы погодить со своею страстью три-четыре месяца; я никаких денег не пожалею, чтоб дело кончилось скорее! Но до тех пор ты будешь жить здесь в доме, или в имении моей сестры. Выбирай! Ребёнка ты всё это время будешь иметь при себе, потому что никогда Валя не вырастет сиротой! Её мать может разойтись с отцом, но должна остаться для всего общества женщиной уважаемой и с именем, — я так хочу! И от этого я не отступлюсь! Иди в свою комнату и поступай сообразно тому как я сказал! Пиши кому хочешь, уведомь обо всём. Скажи, могу я верить, что ты ещё раз не убежишь из дому и не попытаешься видеться с ним, пока он формально не будет просить твоей руки?

Марья Михайловна, подавленная, растерянная, едва выговаривая, дала слово и ушла в свою комнату.

— Маруся, милая, он не виноват! Ну пойми же, как он может жениться на тебе? Ни у него никаких средств, ни у тебя! Ведь его жалованье — ce n'est pas de l'argent [18]! Он страшно любит тебя, если б ты видела, как он страдает! Но ведь это скандал! Твой муж придумал невозможную комбинацию! Это такой бессовестный человек.

Марья Михайловна вздрогнула.

— Я думаю, мы можем не говорить о нём!

— Как же не говорить, ведь он осрамил Nicolas! Со временем, ну там с годами, может быть вы как-нибудь и устроились бы, les faux mИnages так часто признаются светом, но теперь — этот развод, это смешное положение, Nicolas жених, чей? Ведь как хочешь, Маруся, а твой побег из дому не остался тайной, это страшно скомпрометировало Nicolas, все скажут, что твой муж приказал ему жениться на тебе. Ты ведь знаешь, Nicolas вызвал его на дуэль, но этот трус говорит, что приметь вызов только тогда, когда устроить тебя.

— Николай Александрович вызвал мужа на дуэль? Но ведь Иван Сергеевич бьёт птицу налету.

— Ты не бойся за Nicolas, этой дуэли вовсе не будет… Nicolas уехал…

— Что?

— Он взял командировку, уехал, нельзя же ему присутствовать при этом смешном разводе! Он просил меня передать тебе, что он страшно, страшно несчастлив, но жениться при этих условиях не может. Слушай, Маруся, будь благоразумна, помирись с твоим мужем, мне кажется, тебе так легко его снова окрутить.

— Уйди, уйди, ради Бога, уйдите! Оставьте!.. Оставьте!.. Оставьте меня!..

С Марьей Михайловной сделался страшный истерический припадок. Даша и мамка прибежали на помощь.

Ольга Александровна торопливо, с испуганным и брезгливым выражением лица, бежала домой. Всё, что случилось в этом доме, нарушало, по её мнению, все понятия о светском приличии.

Больную, надломленную Марусю вернувшаяся на неделю Анна Сергеевна увезла к себе в деревню. Как-то внезапно подкравшаяся весна шумела тёплым ветром, растряхивая почки в молодую липкую зелень. Солнце смеялось на небе, земля просыпалась, умытая дождём, и с каждым днём всё расцветало, всё наполнялось жизнью и силой.

Валя, увезённая с матерью в деревню, начинала свои первые самостоятельные шаги. Закинув головку, сверкая прорезавшимися зубёнками, она с отчаянной решимостью бросалась от кормилицы к матери и с хохотом падала головёнкой в её колени.