Индекс Франка - Иван Панкратов

Она сказала это тихо, почти шёпотом, но все её услышали. Секунду спустя ножницы упали обратно на стол. Не спуская с Вадима глаза, Платонов медленно приблизился, протянул руку к ножницам, взял их и протянул Эльвире.

— Вы не будете мне мешать осмотреть маму? — выждав немного, осторожно спросил Виктор. Беляков отрицательно покачал головой. Платонов повернулся обратно к Лидии Григорьевне.

Долго разбираться не пришлось. Под колготками на правой ноге, ближе к колену, он видел большое, с детскую голову, образование, скрытое под мокрой от гноя повязкой. Нога от того выглядела необычно, даже несколько неприятно, несмотря на то, что повидал в этой жизни Платонов всякое.

Лидии Григорьевне помогли стянуть колготки; Эльвира разрезала повязку. Платонов постоял несколько секунд без движений, просто глядя на увиденное, потом коротко кашлянул, хотел задать вопрос, но слова застряли у него в горле.

— Семь месяцев, — сказала Лидия Григорьевна. — Вы же это хотели спросить?

— Именно.

— Все очень плохо?

— Я… Я не очень в этом разбираюсь…

Разбирался он нормально. В допустимых пределах. Он видел перед собой несомненную саркому бедра. Махровую, в самом расцвете — а то, что для саркомы можно назвать расцветом, для человека практически всегда означает конец… И вот уже понятны бледность Лидии Григорьевны, её слабость, впалые щёки и обвисшая на кистях и шее кожа.

Первой не выдержала Эльвира:

— Да как можно было до такого допустить? — маска, частично сползшая на подбородок, немного мешала ей говорить, и она сняла её. — Вы же взрослый человек, ещё и учительница!

Лидия Григорьевна в ответ виновато пожала плечами. Платонов видел, что она избегает смотреть на опухоль.

— Ничего страшного ещё не произошло, — внезапно услышали все скрипучий голос Вадима. Стоя у стены, он не мигая смотрел на яркий потолочный плафон и говорил сквозь зубы, из-за чего голос его был ужасающе шипящим. — У нас получится, мы всё преодолеем. Мы же вместе. Это мама, понимаете?

Резко опустив взгляд, он слезящимися глазами посмотрел на Платонова. Желваки ходили под кожей, словно на щеках поселились клубки червей. Он шагнул вперёд, совершенно не замечая, что наступает на упавшую ширму. Тонкий каркас хрустнул; Вадим покачнулся, но устоял на ногах и ещё немного приблизился к хирургу.

— Я старался, — проскрипел он, склонив голову едва ли не под прямым углом, как киношный зомби. — Мы с ней вместе старались. Просто ещё не всё сделано. Но я уже вижу положительные сдвиги. Мама начала выздоравливать.

— Лидия Григорьевна, вы наблюдаетесь у онколога? — спросил Платонов, слегка повернув голову назад чтобы не терять Вадима из поля зрения.

— Нет, — услышал он из-за спины. — Вадик сам занялся моим лечением. Находит специалистов, препараты…

— Семь месяцев?

Виктор понял, что она у него за спиной молчаливо то ли пожала плечами, то ли развела руками. Он тут же вспомнил прапорщика Ёлкина, из-за которого госпитальных врачей несколько месяцев таскали по кабинетам следователей. Там тоже был тандем — отец и сын. Прапорщик служил себе спокойно, пока не ушиб правое бедро после неудачного прыжка с танка. С месяц хромал, потом нащупал уплотнение, попытался попасть в поликлинику, где был осмотрен хирургом и получил направление в стационар — но отец пресёк все попытки лечиться в традиционной медицине и утащил парня в очередном отпуске куда-то в тайгу. Медвежий жир, струя кабарги, какие-то травы — в качестве целебных средств использовалось всё, что могло прийти в голову охотнику-рыболову со стажем. Спустя два месяца Ёлкин уже не мог ходить. Его эвакуировали в госпиталь Бурденко, где, как потом узнал Платонов, убрали правое бедро; впрочем, спустя пару недель прапорщик отдал богу душу. Отец, не признав за собой никаких ошибок, подал в суд на оба госпиталя. И врачи долго ещё доказывали, что их вины в произошедшем нет…

Лидия Григорьевна была похожа сейчас на Ёлкина как две капли воды — только продержалась она подольше.

— Вас надо госпитализировать, — сказал Платонов. — Судя по тому, что я вижу, у вас …, — он едва не произнёс «…идёт распад опухоли», — …запущенный процесс. Вас надо лечить срочно и очень интенсивно. Не хочу лгать вам, — Платонов повернулся к ней лицом и посмотрел в глаза. Он ожидал увидеть в них страх, боль; возможно, слезы. Но она смотрела совершенно спокойно — и Виктор почувствовал, что сказать правду будет не очень трудно. — Вероятнее всего, предстоит ампутация. Высокая ампутация, судя по уровню, с вычленением в тазобедренном суставе. Плюс всё, что назначат онкологи — химия, лучевая терапия. Всё, что необходимо в вашем конкретном случае.

— Я вам не позволю, — Вадим сказал это практически в затылок Платонову. — Не разрешаю. Не дам. Мы выполняем программу лечения. Нам назначено. И уже есть прогресс.

Виктору очень не нравились эти короткие рубленые фразы. Они напоминали выполнение какой-то программы. Вадим был похож сейчас на робота, что защищает свой объект от врачей.

— Мы где попало не наблюдаемся. У врача, — Беляков обогнул каталку и встал рядом с мамой с той стороны, где была опухоль. Платонов вообразил, что он сейчас просто закроет её руками, как маленький ребёнок прячет за спину разбитую чашку, и будет убеждать, что проблемы нет вообще. — Мы очень дисциплинированные пациенты, правда?

Лидия Григорьевна посмотрела на него с какой-то совершенно фантастической покорностью и попыталась улыбнуться, но вышло у неё это очень неестественно.

— У врача? — переспросил Платонов. — Но вы не были у онколога ни разу, если верить…

— Не были, — подтвердил Вадим. — Потому что нам и не надо. Не обязательно называться онкологом, чтобы разбираться в этом.

Виктор хотел что-то сказать, но абсурдность аргументов Белякова сбила его с толку. Он стоял и молча смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Тот тем временем продолжал:

— Никаких экстрасенсов, никаких колдунов, — прищурив глаза, говорил он через маму Платонову. — Двадцать первый век, я же понимаю, я же не идиот. Лекарства, мази, уколы. Ампутация не нужна.

— Вы понимаете, что такое саркома? — спросил Платонов. Вопрос был обращён сразу к обоим Беляковым.

— Конечно, — ни на секунду не задумавшись, ответил Вадим. — И мама тоже понимает весь риск, но она согласилась.

— Тогда я напомню вам одно из главных отличий, — медленно сказал Платонов. — Саркома метастазирует не по лимфатическим путям, а по кровеносной системе. Ничто её не останавливает. Никаких линий обороны нет. Я знаю лишь два случая своевременных ампутаций, что спасли людям жизни. Два случая за двадцать два года. И они перед операциями выглядели значительно лучше. Но никогда не поздно, вы же понимаете, Лидия Григорьевна? Вы осознаёте, что вас лишают шанса на жизнь?

Он внимательно смотрел на неё, ожидая ответа. Не мог человек в здравом уме настолько поддаться на уговоры сына и сознательно приближать смерть, доверившись непонятно кому — пусть даже, по мнению сына, это был некий понимающий проблему врач.

Пациентка отпустила руку сына, повернула голову к Платонову. Виктор ощутил в этом взгляде что-то очень доброе, материнское. Какая-то прощальная теплота…

— Я все прекрасно понимаю, — наконец, смогла произнести она. — Мы домой поедем, наверное. Я женщина взрослая, риск и последствия осознаю. Если нужно отказ написать — давайте листок и ручку…

— Давать? — спросила Эльвира. Платонов оглянулся, потом снова посмотрел на Лидию Григорьевну и пожал плечами. Медсестра принесла бланк официального отказа на тонкой пожелтевшей бумаге, дала ручку и подложила какой-то толстый учётный журнал. Она очень старалась не смотреть на промокшую повязку; Платонову почему-то стало стыдно за Эльвиру.

Лидия Григорьевна положила листок на журнал, на секунду задумалась и начала выводить в строке «Ф.И.О.» витиеватые буквы учительского почерка, но спустя несколько секунд замерла, виновато подняла глаза на Виктора и сказала:

— А можно ещё бланк? Я тут немного напортила. Руки трясутся. Извините.

И она протянула листок Платонову.

Тот взял его, не глядя; вернулся к столу медсестры, бросил подле телефона, взял из лотка ещё один и вернулся. Лидия Григорьевна приняла листок с коротким вздохом