Чёрные - Андрей Дрожжин

Фоксом назвал меня именно он. До этого я был Дрыном, – по фамилии. «Погоняло» пришло за мной в технарь, где мы познакомились с Романом… то есть Рольфом, с кем-то из ребят с моей же школы. Но не прижилось. Вернее быстро отклеилось, когда Рольф двумя ударами выбил у окликнувшего меня и разом у всех свидетелей произошедшего, охоту называть меня не по имени. Я его об этом не просил. Мы были едва знакомы. Тем более за восемь лет школы уже так привык, что не обижался. А если б и обиделся, то вполне смог бы сам наказать обидчика. Оказалось, что Рольфа просто бесил тот паренек, и он нашел повод. Но и кликуха ему моя, надо сказать, тоже не нравилась. Не соответствовала она моему облику, как он говорил. «Дрын – это что-то здоровое, неповоротливое, грозящее травмировать, а ты юркий, мелкий, черный». Я и правда подвижный (сказались занятия боксом и борьбой) и темноволосый, но отнюдь не мелкий. Если не сутулюсь, а это бывает редко, мой рост достигает метра семидесяти пяти. Вполне достаточно, но по сравнению с Рольфом, соглашусь, я не слишком большой. Он отличался завидным ростом, – более метр девяносто, но казался даже выше потому, что не горбился, как все высокие. При этом неприличной худобой. Вот и показался я ему коротышкой. А Фоксом он стал называть меня немного позже, когда мы уже сдружились, и то с моего же согласия. Я не возражал, только спросил: не из-за схожести с фокстерьером, припомнив его: «мелкий, черный» он такое выдумал? Рольф засмеялся, и ответил: «Нет». Я тоже засмеялся – мое сравнение ему явно понравилось. Но имя он придумал мне, да и себе тоже, не из-за собак, а по причине своей страсти ко всему немецкому, связанному с гитлеровской Германией.

До приближающихся осенних дождей, а за ними и холодов времени действительно оставалось мало, а хотелось сделать еще хоть один выход. Рольф «познакомился» с крепышами только на станции перед самой отправкой. Сцена была немая, но красноречивей любых слов.

Увидев клонов с бутылками пива в руках, он только вопросительно посмотрел на меня. Я знал, насколько тяжелым может быть взгляд Рольфа. Сам не единожды был свидетелем, как под этим взглядом тушевались его оппоненты, но на себе этот невыносимый взгляд, поймал впервые, и не выдержав, отвернулся, потупившись, как школьник. Злость, страх, досада переполняли меня. Злость на этих идиотов. Страх, что Рольф сейчас, с горяча, все отменит, уйдет не оборачиваясь, и навсегда вычеркнет меня, как Кот здесь же, на этой самой платформе, в июне. Досада на себя – что я сам так облажался.

Конец ознакомительного фрагмента.