Топ-модель - Сергей Валяев

— Спасибо, детка, — поцеловал руку, когда закончилась музыка. — Не желаем ли мы шампанского?

— Желаем.

Бар находился на балюстраде, нависшей над морем. Удобное местечко, чтобы упиться и, упав в воду, сразу протрезветь. Под завистливые взгляды подружек я продефилировала туда по лестнице. Верка Солодко сморщилась и личиком походила на обезьянку, сидящую на плече пляжного фотографа.

Сев у стойки бара, Арнольд щелкнул пальцами: человек, шампанского! И оно вскипело в бокалах на длинных хрустальных ножках.

— За вас, Машель! — поднял бокал. — За твою красоту!

— Спасибо, — засмущалась.

— Пожалуйста, — рассмеялся. — Наверное, мечтаешь стать фотомоделью? Сделал небольшой глоток из бокала. — Вижу, угадал?

— Топ-моделью, — поправила.

— Топ-моделью? — вскинул брови. — Браво-браво! — Покачал головой. — Но должен предупредить, дитя мое, Высокая мода требует жертв. — Оглядел меня оценивающе. — Понятно, о каких жертвах я говорю?

— Догадываюсь, — заставила ответить; шампанское уже казалось уксусным, а кавалер неприятным, как херсонский рафинад на зубах.

— Увы, это правда жизни, — произнес с колкостью, видя мое неприятие, которая мало кому нравится, моя Машель. Высокая мода, как одеяло, прикрывает низменные страсти. И если ты хочешь достичь успеха, то… — и возложил свою ладонь на мою коленку, — то я могу тебе в этом помочь.

Помню, в школе мальчишки, утверждаясь друг перед другом, хватали нас за колени особенно на уроках биологии, когда учительница рассказывала о тычинках и пестиках. Девчонки ойкали и лупили нахалов портфелями или книгами по голове. И все были довольны, кроме, разумеется, преподавателя.

— Помочь? — и почувствовала, как во мне нарастает волна отвращения.

— Конечно, — «принц» ненамеренно облизнулся. — У меня друзей в модельном бизнесе пруд пруди. Слышала о Севе Зайченко? Или Вольдемаре Зубце? Они сейчас в зените славы. Или там Лёня Бирюков. Или Ленка Супрун. Я с ними на дружеской ноге.

— Лапу убери, — процедила сквозь зубы.

— Грозна, — засмеялся, откинувшись на спинку стула. — А я тебя проверял, так сказать, на прочность.

— Дурак, — поднялась. — В следующий раз, — предупредила, — ударю.

Этим утверждением окончательно рассмешила Арнольда. Он запрокинул голову и расхохотался в голос. Как бы поступила в таком случае воспитанная девочка? Правильно: развернулась бы и удалилась, давя свою непорочную гордость, как клюкву в стакане. Однако я была воспитана ещё двором, школой, спортивной секцией и морем, и поэтому, взяв фужер, наполненный игристым шампанским, выплеснула газированные шарики в хохочущей лик недруга. Ведь неприятно, когда твою мечту осмеивают таким гадким и вызывающим образом. Не так ли?

Конечно, я поступила банально, словно героиня бесконечного «мыльного» сериала. Но разве наша жизнь не схожа с подобными сериалами?

Шампанское подействовало на «принца» отрезвляюще. Он им захлебнулся, будто морской волной. Покосившись на его неприятное, искаженной лицо, направилась к лестнице. Я посчитала, что конфликт исчерпан. Оказывается, я плохо знала мужчин, самолюбие которых было прилюдно задето.

Я приближалась к лестнице, ведущей вниз, когда почувствовала на плече чужой грубый цап. Возможно, «принц» просто хотел развернуть меня к себе лицом, чтобы сказать все, что обо мне думает? Или, быть может, хотел извиниться за свое хамское поведение? Трудно сказать.

Дело в другом: мое натренированное тело отреагировало на такое насильственное принуждение мгновенно. Я мертвой хваткой вцепилась в запястье чужой руки, и перебросила врага через бедро, как не раз делала это в спарринге с боевым противником, потом нанесла резкий боковой удар ногой этот прием в тэквондо называется «йоп ча-ги».

«Принц» обвалился на ступени лестницы. И очень неудачно он это сделал. Мешковато кувыркаясь по бетонным клавишам, ударился головой о стену, выложенную гранитом. Все это произошло настолько быстро, что я не успела ни испугаться, ни осознать случившееся. Понимание пришло позже, когда увидела на бетоне чужую, расползающуюся кровавую лужицу. А, увидев её, осмыслила, что отныне вступаю в новую жизнь, неизвестную и опасную.

Наверное, мне повезло? Во-первых, «принц» выжил, правда, оставшись на какое-то время малоподвижным калекой. Во-вторых, местный патриотизм: дивноморские свидетели в один голос утверждали о непристойном поведении человека во всем белом. Но самое главное, как шепнула мне бабушка, молодчик, называющий себя Арнольдом, оказался то ли пошлым картежным шулером, прибывшим в санаторий газовщиков для игрального обмана последних, то ли любителем молоденьких дурочек, заманивающих в свои донжуановские сети.

— Его Бог наказал, детка, — заключила бабушка и, вероятно, была права, однако я уже переступила границу и вернуться вновь в мир, окрашенный в наивные пудро-розовые тона, не могла, да и не хотела.

Конечно, мне было жаль уезжать из родного городка, но понимала, что здесь моя мечта зачахнет, как клумбы без ежедневного полива.

В лучшем случае меня ожидала учеба в Сочинском университете, мелкие радости жизни в студенческом общежитии, первая ночь близости с каким-нибудь бестолковым однокурсником, который будет бояться меня больше, чем я его, потом поспешная молодежная свадьба, поскольку на свет Божий будет рваться случайный крепенький малют, после — тяжелые роды, когда тебя будут резать, как арбуз, и, наконец, возвращение в дом родной — возвращение с капризным сыном или дочерью, но без знаний и молодого мужа, сбежавшего от семейных забот. Возвращение в мирок, где все мило, тихо и затхло, где тебя любят и обожают, однако на этом ты можешь ставить на своей судьбе крест.

Крест, сработанный из свинца безнадежья и ржавчины разочарований.

Жить и нести на себе этот крест? Жить и знать, что жизнь не удалась? Жить, обманывая себя тем, что живешь ради ребенка? Зачем? И этот простой вопрос разбивает вдребезги все правильные умозаключения о жертвенности и женской мужественности.

Быть может, я слишком молода и слишком люблю себя? Или я не готова поступаться своей судьбой ради кого-то? Ради кого? Кто будет любить меня больше, чем я сама? Не так ли?

Да, закон природы требует, скажем, взаимоотношений с теми, кто называет себя сильным полом. От этого не уйти. Однако почему женщины добровольно идут на вторые роли? Мужчины — это большие дети, как утверждала моя бабушка. Большие дети, для которых мы есть игрушки?

Я — игрушка?

Вопрос риторический. И поэтому решение «семьи» ехать в столицу приняла с радостью. Да, предчувствовала, что белокаменная попытается перемолоть меня и мою судьбу для своих народнохозяйственных нужд. Допускала, что будут слезы, но известно, Москва — слезам не верит. И поэтому никаких пустых сердечных порывов, никаких надежд на сопливое счастье, никакой веры в благородные порывы тех, кто попытается облапать, прошу прощения, не только мое тело, но и душу.

И вот — Москва, и первая наша встреча с этим огромным мегополисом, и первый мой испуг от него. Кажется, я переоценила свои силы?

К счастью, меня встречал мамин старший брат Олег Павлович. Мама провела с ним несколько телефонных бесед, после которых он, видно, был готов встретить кого угодно. Увидев меня, обрадовался: ба! почти взрослый человечек.

— Ну, Вика напугала, — признался, продираясь со мной и моим чемоданом сквозь вокзальную толпу. — Я думал: малютка!.. А ты, как наша Женька! Вперед-вперед, Мария! У нас нужно иметь крепкие локти!..

Вырвавшись на автостоянку, сели в старенькую импортную машину «Вольво» и покатили по городу. И, глядя на проспекты, забитые транспортом, на грузные большие дома, на прохожих, бестолково снующих под ними, ощутила себя слабой и беспомощной перед грозной и непонятной пока силой.

— Ничего, Маша, привыкнешь, — понял мое состояние Олег Павлович и принялся рассказывать, как он покорял столицу, прибыв в неё в свои двадцать один после службы в ВМФ. Я слушала вполуха: чужая жизнь меня меньше всего волновала. — Главное, поставить цель перед собой — и вперед! — Утверждал родной дядя совсем не похожий на маму — был грузен, добродушен, весел и принимал жизнь такой, какая она была. — А я тебя помню, Мария, — вспоминал. — Тебе года три тогда накрутило, когда я приезжал к вам на море, а потом сам закрутился та-а-ак, что не продохнуть. Хочешь жить — умей вертеться. Все в твоих руках, Маша! Пока будешь пробиваться в Высокую моду, мы тебя устроим в МГУ, на журфак. У меня так друзья. Хочешь быть журналисткой?

— Нет, — передернула плечом.

— Можно и учиться, и трудиться, — назидательно говорил дядя, выполняя, очевидно, установку младшей сестры, то есть моей мамы.

Провожая меня, та наставляла, чтобы я не сидела на шеи у семьи брата, а пыталась поступить в какой-нибудь институт, чтобы жить в общежитии и содержать себя на стипендию.