Башня Ворона - Энн Леки

надо мной, – я радовался ему, наслаждался теплом, любовался закатами и восходами; месяц за месяцем оно перемещается по дуге в безоблачном небе. Любовался звездами, прочерчивающими ночную мглу, редкими кометами, ослепительными хвостами метеоров. Я жаждал познать других богов – познать, но не приобщиться к ним.

Я по-прежнему был абсолютно, безраздельно одинок. И в полном одиночестве любовался звездами – известно ли тебе, что помимо еженощной и годичной траектории у них имеется иной, более медленный цикл? Очень, очень медленный; с каким упоением я наблюдал за ним, пока мое одиночество не осквернили.

Но прежде меня сковало льдом. Не только меня, но и все вокруг. Казалось, мир навсегда превратился в ледник. Но постепенно лед начал таять. Мерзлая толща сровняла с землей мой давний пригорок и высившийся напротив него полуразрушенный холм, но, отступая, она оставляла после себя новые склоны из мелких камушков, валунов и грязи.

Очутившись поверх такой насыпи, я принялся гадать, что это было. Почему меня не расплющило необъятным ледяным пластом, почему не погребло под наметенными за столько веков завалами? Я удержался на поверхности и теперь покоился на новеньком округлом холме, а вокруг волнами разбегалась поросшая травой, без единого деревца степь.

Я не хотел покоиться подо льдом, и этого не произошло. В прошлом мне не хотелось прозябать на океанском дне, все глубже увязая в иле, и этого тоже не случилось. Замыслив что-либо, я начинал действовать, но так аккуратно и ненавязчиво, что сам этого не замечал.

Однажды ночью, пока я предавался раздумьям, небо прорезал огненный шар – ослепительный, ярче всех виденных мною звезд и комет. Он исчез где-то на западе, и вскоре по земле прокатилась ударная волна.

Сверху хлынул поток земли, грязи, воды и пыли, потянуло гарью. Солнце надолго заволокло туманом и дымом, а горизонт еще дольше тонул во мгле.

То было поистине знаменательное событие, однако подлинный его масштаб я осознал многим позже, когда впервые узрел людей.

Облаченные в оленьи шкуры, расшитые костями, камушками и раковинами, вооруженные костяными и деревянными копьями с заостренными сланцевыми наконечниками, они охотились на северных оленей и лосей. Сопровождали их, как мне чудилось, волки; потом, разумеется, выяснилось, что никакие это не волки, а их далекие-далекие потомки.

Люди разбили лагерь у подножия моего холма, развели огонь, опустошили заплечные сумки с грибами, ягодами и прочей снедью, собранной по пути. Одни стряпали, другие поддерживали костер, третьи исследовали топкие берега реки, лениво петлявшей по степи.

Какой-то человек взобрался по склону и обратился ко мне. Я ни капли не удивился, поскольку не придал этому значения. Звери осаждали меня постоянно, чтобы сделать свои звериные дела, поэтому я не удостаивал двуногих животных вниманием, пока человек не плеснул молока к моему основанию.

Теперь-то понятно, чем привлек меня этот жест, чем заинтриговало молоко и действия разлившего его человека, который не прекращал своего монолога. Но в тот момент я даже не догадывался о причинах. Дабы не утомлять тебя подробностями своего невежества, объясню напрямик.

Человеком оказалась жрица племени. От своего предшественника, который обучался у своего предшественника, тот – у своего предшественника и так далее, она усвоила главное: всегда и везде искать божественное присутствие. Вестниками богов выступали редкие звери (белоснежный олень, исполинский орел, практически вымершие к тому моменту мамонты) или необычные природные явления. Столкнувшись с уникальным образчиком, жрец обращался к нему с заготовленной речью, сопровождавшейся конкретными действиями и подношениями. Так продолжалось годами, иногда поколениями – подробности ритуала передавались из уст в уста – и длилось до тех пор, пока бог не снисходил до ответа либо пока бесконечные странствия не забрасывали жрецов в далекие края, прочь от вероятной божественной сущности. Наведавшаяся ко мне жрица обладала незаурядным терпением. По личному опыту и по опыту предков она знала: обучение бога языку – процесс затяжной и кропотливый.

Именно обучением и занималась она с преемниками. Речью я овладел не сразу – но по своим меркам довольно быстро, спустя всего несколько поколений наставников. Человеческий мозг распознает и постигает язык с лету, младенцы уже вскоре после рождения реагируют на определенные слова, не зря большинство обретает языковой навык на слух, не прикладывая к этому ни малейших усилий. Не будучи человеческим детенышем, я даже не помышлял о таких навыках.

Бог, лишенный дара речи? Чепуха, вздор, возразишь ты. Одно о богах известно доподлинно – свою мощь они являют через слова. Божественные уста изрекают только непреложные истины; все, сказанное богом, претворяется в жизнь (если, конечно, оратору достанет могущества). Несбыточные изречения глубоко ранят, иногда такие раны затягиваются тысячелетиями. Какая-нибудь небылица (а они существуют, поверь) полностью – и совершенно напрасно – опустошает божественный ресурс. Но если не размениваться на пустяки и тщательно подбирать слова, бог может сотворить все, что подвластно сотворению. Разве немой бог вправе называться богом?

Если язык мы переняли у людей – а судя по моему опыту, так и было, – откуда черпали силы Древние?

Затрудняюсь ответить. Могу лишь заверить, что в своем изложении событий не погрешил против истины.

Как я уже сказывал, Мават с детства отличался суровым нравом. Этим он пошел в отца и деда по отцовской линии. Когда растешь в окружении людей, чей нрав так же суров, воля так же крепка или даже крепче, чье влияние и власть – пока – недоступны тебе, ты либо научишься сдерживаться, либо навлечешь на себя гнев более могущественных противников, которые растопчут тебя, как букашку.

Поэтому, встретив отповедь, Мават не стал затевать спор, а молча направился по лестнице прочь из башни. Ты двинулся за ним, не задавая вопросов, не пытаясь догнать или поравняться. Держась на расстоянии трех-четырех футов, ты шел за Маватом через мощеный двор. Уверен, от тебя не ускользнуло, как старательно слуги сторонились твоего спутника. Все были наслышаны о позорном бегстве Глашатая, повлекшем восхождение на скамью Гибала, и теперь опасались реакции Мавата. В иной день двор полнился людьми и звуками: сновали девушки с ведрами воды или молока, конюхи помогали спешиться гонцам, занятые разными поручениями слуги окликали друг друга, останавливались, чтобы перемолвиться словечком или посплетничать, смеялись, даже пели. Сейчас в тишине раздавалось только карканье воронов да приглушенный ропот челяди, умолкавшей, едва завидев Мавата.

Следуя за ним, ты очутился в тускло освещенном двухэтажном здании с белыми оштукатуренными стенами, что высилось напротив башни. Миновал взбудораженных слуг, пересек сенник, поднялся по лестнице – и уткнулся в тяжелую дубовую дверь, которую Мават захлопнул прямо у тебя