Журдан и Бигоне - Андрей Упит

Ему казалось, что уже целое столетие лежал он так, испытывая странное преображение и предчувствие страшного будущего, когда его пробудил чей-то суровый голос:

— Я Журдан, уполномоченный Комиссара Национального собрания. Именем Депутата Мило я говорю: вставай, негодяй!

Ослушаться Бигоне не посмел, это ему и в голову не пришло. Он быстро поднялся на колени и увидел главаря авиньонской черни, атамана убийц и грабителей — Журдана с его секретарем Колченогим Леонардом, у которого был желтый свиток в руках. Леонард казался тщедушным и ковылял на своих хромых, изрезанных стеклом ногах, а Журдан выглядел угрожающе черным и огромным, как сам антихрист. Он продолжал кричать на Бигоне:

— Почему ты хочешь быть еще меньше, так что и ног твоих не видно? Вставай, мерзавец!

Бигоне не мог ослушаться. Он уже не был Бигоне, народный герой и спаситель Авиньона. Несчастный узник, перед которым Журдан выступал уже не как главарь убийц и грабителей, а посланец высшей власти, коему нельзя противиться. Он встал посреди лужи воды и действительно казался таким маленьким, что был еле виден в полоске лунного света, падавшей в окно. Журдан продолжал:

— Ты Бигоне. Признаешь, что это ты?

Бигоне не мог как следует отвечать, и заикался, причем ему казалось, что кто-то другой говорит его устами и его голосом:

— Я не знаю… Это я.

— Ты это еще узнаешь, и не раз. Признаешь ли, что ты предводитель авиньонских грабителей и убийц и сугубый враг всех достойных и уважаемых людей?

Бигоне пробормотал:

— Этого я не могу признать.

Но Журдан закричал:

— А придется, и это так же верно, как то, что я здесь стою. Комиссары Национального собрания не судят никого, чья вина не доказана и кто сам не признал свои преступления. Поэтому я прошу не задерживать меня. Сегодня мне придется иметь дело еще с восемьюдесятью такими же негодяями, как ты. Итак, начнем. Признаешь этот свиток?

Журдан присел на табурет, в то время как секретарь развернул перед Бигоне желтый свиток. Бигоне увидел, что это те самые пять листов, на которых Фальконет перечислил все злодеяния Журдана, а шестой подписан ста сорока восемью гражданами.

— Да, признаю.

— И признаешь, что здесь описаны все те преступления и прегрешения, которые ты совершил?

— Которые ты совершил. Это мы с Фальконетом написали.

— Чтобы нам с Леонардом долго не возиться. Ты знаешь, что он более ловок в ухаживании, чем в письме. Ему легче посетить в один день трех женщин, чем исписать один лист бумаги. Если ты сам этого не знаешь, то Жозефина может подтвердить. Вот только копии снимать он мастер. Взгляни, разве ты видишь здесь имя Журдана? Нет, не найдешь. Оно так искусно стерто, и имя Бигоне так ловко вписано на его место, что все ученые мужи Италии вместе с Папскими Кардиналами не заметят подделки. Ты, верно, захочешь доказать, что это мошенничество, такое же, как подделка долговой расписки или четвертого Евангелия. Но не сможешь. Клянусь пряжками своих башмаков, через полчаса ты признаешь, что здесь последняя буква написана тобой самим, а еще через полчаса сто сорок восемь граждан поклянутся, что показывали все это о тебе.

Бигоне ничего не мог ответить. Он угрюмо слушал и ждал, что этот безбожник скажет дальше. А Журдан продолжал:

— Итак, последовательно и по пунктам. Ты сын уличной девки и неизвестного отца, так? Твоя мать торговала виноградом, распятиями и своими ласками? Потом уехала с греком-вербовщиком в Константинополь, откуда уже не вернулась, подбросив тебя на порог к добрым людям, так? Ты воспитан ими из милости, и твоя мать, будь она сейчас здесь, вряд ли смогла бы сказать, кто твой отец, так?

Бигоне подумал минуту, потом тихо ответил:

— Нет, не смогла бы.

— Вот видишь, мы оба думаем одинаково. Но пойдем дальше, потому что времени у нас мало. Ты бывший погонщик ослов. Ты же не станешь запираться, что в своих торговых поездках из Авиньона в Геную, оттуда в Швейцарию и Богемию, с купленными товарами, а еще чаще с контрабандой, тебе часто приходилось не только сидеть на спине осла, но и погонять его? Я не хочу говорить о тех случаях, когда тебе самому приходилось быть ослом и получать удары. Я вижу, ты не хочешь признать, что был и мясником. Но это тебе не поможет. Мне кажется, я лучше знаю, кто мясник. Мясник тот, кто убивает быков, коз, свиней и птицу. А разве ты, хвастаясь своей силой перед госпожой Биссолат, не выхватил у мясника топор и не развалил быку лоб? И перед домом Комиссара сейчас стоят пять крестьян, у которых ты, держа меня в заточении, вместе со своей бандой зарезал коз, свиней и кур. Станешь отпираться в том, что сделал это?

Бигоне вздохнул и ответил:

— Не отпираюсь.

— И еще ты сугубый враг всех благопорядочных и честных людей и главарь грабителей и убийц, так? Кто эти добропорядочные и честные люди? Тот, кто ест им самим заработанный хлеб и пьет самим купленное вино. Кто порою ходит босой и в порванной одежде, а ночью спит где-нибудь возле городской стены или в подъезде, потому что не хочет резать кому-то глотку и опустошать карманы у господ из Магистрата и торговцев, которые поздней ночью, пьяные, возвращаются домой, у этих людей нет любовниц, жен хлеботорговцев, которые могли бы их приглашать каждую ночь к себе, когда мужа нет дома. Кто тебя видел с этими честными людьми? Ведь ты же всегда с торговцами, которые готовы лгать и клясться своим Господом и всеми святыми, лишь бы урвать с легковерного покупателя лишний луидор, так? Ведь ты же всегда пьянствуешь с богатыми домовладельцами, которые каждые полгода поднимают квартирную плату ремесленникам, ведь ты же играешь с дворянами, которые выжимают своих крестьян, как лимон, а корку выбрасывают на обочину, так? Ведь ты же все время был против Национального собрания Франции, которое провозгласило Свободу, Равенство и Братство, так? И ведь ты же со своими друзьями и родичами еще вчера кричал «да здравствует» Святейшему Престолу и его тиранам, которые угнетают и сосут из народа кровь, так?

Бигоне почувствовал себя сломленным и изнеможенным. Он не хотел, да и не мог противостоять сатанинской логике, которая говорила устами этого отщепенца и богохульника. Он только скорбно кивнул головой. Журдан продолжал еще увереннее и величественнее. И чем смелее и суровее говорил он, тем больше сникала отвага Бигоне.

— Теперь можно перейти к дальнейшим пунктам этих показаний и вытрясти твои гнусные преступления, как мешок с кровавыми тряпками, истлевшими костями и отбросами. Ты вечером шестнадцатого октября собственноручно убил известного всему народу и уважаемого гражданина, так? Лекье был известен народу и уважаемый гражданин. Он охранял всех, кого не охраняли деньги, богатые родственники и покровители. Он устроил приют для беспризорных детей и раздавал хлеб нищим. Потому-то они своими лохмотьями и устелили улицу, когда его носилки несли в Магистрат. Ты же, зверь и изверг, убил его, убил его же шпагой, в церкви, перед изображением Богоматери, так?

И, махнув рукой, он велел своему секретарю, Колченогому Леонарду, читать показания строка за строкой, лист за листом. И не было ни одного такого преступления из числа тех, что Фальконет приписал Журдану, чтобы этот одержимый дьяволом враг не исхитрился доказать, что оно совершено Бигоне, и чтобы хоть один из ста сорока восьми человек мог оспаривать или отрицать его. Бигоне слушал, уже не возражая. Ему казалось, что он, провалившись сквозь землю, очутился на другой ее половине, но продолжает погружаться дальше, в кромешную тьму и пустоту. Только тогда он слегка очнулся, когда богохулец в завершение взял из рук Леонарда показания, снова свернул их в трубку и со смехом ударил его ею по лицу.

— Признаешь, что ты все это совершил?

— Да, но и ты все это совершил.

— Твой Фальконет мог описать все это только потому, что ты привел ему перечень своих собственных грехов. Теперь твое имя значится тут, где было мое, и все в порядке, и все законно.

Бигоне подумал еще, но ничего не мог придумать и потому спросил:

— Но как это может быть?

Журдан усмехнулся и ответил:

— Если бы ты спросил меня раньше, я бы ответил: это судьба, игра везения и невезения. Может быть, я бы даже сказал: это случай — и мы ничего тут не можем изменить. Но ты же приверженец Папы и христианин. Каждый год ты жертвуешь десять луидоров на починку крыши своей церкви и десять на нужды Святого Престола и Небесного царства. Ты бы сам себе не поверил, если бы сказал иное, нежели: на то воля Божья. Ты же знаешь, что ни один волос не упадет без Его ведома. Моя пуля вырвала у тебя целую прядь как раз в том месте, которое госпожа Биссолат и Жозефина чаще всего гладили, так? А разве без Его ведома стоял бы ты в луже, а я здесь, сидя на табурете, читал бы список твоих злодеяний?

Бигоне нечего было на это ответить, но в душе он почувствовал, что за каждым словом его смертельного врага кроется правда. Журдан махнул Колченогому Леонарду, но потом задержался.