Тюремные люди - Михаил Ходорковский

По закону следователь независим. Почти как судья. На самом деле он лишь винтик «правоохранительной вертикали». Мелкий бюрократ, часто лишенный права голоса по существенным вопросам своей работы.

Четыре года, с небольшим перерывом, я общался с этими людьми. Собственно, от них никто не требовал делать вид, что они что-то расследуют, но процедура обязывала нас к пребыванию в одном кабинете на протяжении многих сотен и тысяч часов. Совсем избегать всякого общения не получалось, да и цели такой не было. Среди следователей встречались разные люди — безразличные и тяготящиеся своей ролью, стремящиеся что-то понять и просто «отбывающие номер».

Никому из них я не желаю зла, поэтому моя история — по мотивам рассказов тех из них, кто уже покинул систему.

Юрий Иванович* — редкий персонаж в «моей» следственной группе, подобранной в основном из «национальных кадров». С такими, как он, всегда проблемы у начальства — независим, насколько это возможно в рамках системы. Чувство собственного достоинства поддерживается осознанием профессиональной и бытовой самодостаточности. Хорошее образование, квартира, доставшаяся от родителей, живой ум позволяют иногда иметь свое мнение о «мероприятиях», в которых он задействуется параллельно с «моим» делом.

Этим самым мнением он со мной и делится время от времени.

Сегодня Юрий Иванович еле сдерживает эмоции: «Представляете, Михаил Борисович, вчера был рейд против браконьерской вырубки леса».

Проблему я действительно представляю. Лес рубят варварски, поближе к городам и дорогам, валят лучшие деревья абы как и, конечно, без всяких разрешений, за которые надо платить в бюджет. «Нарубленное» — далее контрабандой за границу. Так «живет» почти вся местная «элита».

«Нас вызвали на инструктаж, — продолжает он, — на карте показали, куда «не лезть», где участки милицейского и прочего начальства, распределили зоны ответственности, и мы поехали. Приезжаем — пилят, даже внимания на нас не обращают, лицензий нет, валят лес как попало. Задерживаем, опечатываем технику. Бригадир только посмеивается — «я, мол, уже позвонил кому надо». Через полчаса звонок нам: людей отпустить, печати снять, протоколы порвать. Браконьеры смеются, мы уезжаем, как оплеванные. Оказывается, это «надел» губернатора, а он даже на карте инструктажа его не указал. Да еще по приезду нам скандал устроили, обещали премии лишить. Как так можно? Кедрач ведь, его же и так мало осталось…»

В голосе следователя — искренняя обида и возмущение. Что меня радует — похоже, переживает он не из-за риска остаться без премии. Перенесенное унижение, искренние переживания жителя тех мест за природу своего края сломали броню привычки к коррупционному беспределу.

Мы обсуждаем причины происходящего, возможные варианты действий. Вижу — он это все уже продумывал не раз, сейчас просто выплеснулось наружу. Не исключаю — ждет, что я найду какое-то неожиданное решение.

К сожалению, таких решений у меня нет. Либо смириться и пользоваться благами, ощущая себя дерьмом, либо бороться, понимая, что дерьмом с головы до ног обольют тебя.

Таковы правила жизни системы.

Есть третий выход. Юрий Иванович им и воспользовался — подал заявление об увольнении. Только выход ли это? Важно и другое: так идет «отрицательный отбор». В системе постепенно остаются худшие: кому-то не хватает ума понять, кому-то не хватает совести — поняв, хотя бы отказаться от соучастия.

Дураки или подлецы — хорошенький материал для строительства государственной машины.

А ведь это — наше государство.

____

* Имена и детали событий изменены.

Стукач

"The New Times", 12.03.2012

Аркадий Бондарь – высокий молодой парень с широкой улыбкой на симпатичном лице. Подойдет к каждому новичку, потерянно сидящему на своей койке в адаптационном отряде. Затеет разговор о жизни, о деле, приведшем в зону…Только очень наивный человек поддержит беседу. Но поговорить хочется, и наивных – много.

Находящиеся в бараке арестанты неодобрительно посматривают на происходящее, но не вмешиваются.

Аркадий – «официальный» стукач, работает дневальным в оперативном отделе. То есть формально отвечает за чистоту и порядок в помещении. Однако на самом деле он занимается совсем другим. Он – «раскрутчик», то есть пытается выведать у вновь прибывших сведения о каких-либо преступлениях или сообщниках, которые сиделец утаил во время следствия.

Впрочем, и это совсем не основное. Главный «бизнес» - «запреты». Денежная купюра, игральные карты, свитер, утаенные во время обыска, превратятся для доверчивого обладателя в 15 суток карцера, а для Аркадия – в блок сигарет или разрешение носить запрещенный плеер.

Мешать ему рискованно: во время следующего планового обыска можешь неожиданно обнаружить те самые карты уже в своем бауле.

Поэтому все молчат, бросая весьма выразительные взгляды. Опытный арестант – поймет. Неопытный…Ну что же, такая у него судьба. Позже, уже познакомившись, поняв, кто есть кто, - обсудят, покажут еще трех стукачей, несколько более «тайных»…

Но пока Бондарь сыто отваливается от жертвы. Есть! Что-то ухватил, пиявец. Сейчас побежит стучать. Так и есть, побежал…

Впрочем, за небольшую мзду Аркадий вынесет что попросишь из комнаты свиданий или даже выкупит о оперов отобранное.

Меня стукач обычно избегает. Но вот – вижу, о чем-то шепчется с соседом. Сосед подходит ко мне.

- Борисыч, как пишется слово «дискредитирует»?

- Зачем тебе?

- Бондарь спрашивает.

- Бондарь, подойди.

Подходит. Прячет глаза. Откровенно побаивается. Ему скоро на УДО и ссориться со мной «не с руки».

- Зачем?

- Опера попросили.

- Что попросили?

- Написать, что вы дискредитируете администрацию. А я слова не знаю.

- Уйди с глаз.

Вечером захожу к операм.

- Вы хоть бы думали, кому и что поручаете.

- Ну вы же знаете, Михаил Борисович, что за контингент, - ничуть не смущаются они. – Работать не с кем.

Расходимся шуточками. Этот раунд – за мной. Впрочем, они не спешат.

Стукачество для русского человека – дело предельно аморальное. Мы не немцы и не американцы, у которых «сообщить властям» - святое. У нас стукачи загубили миллионы невинных жизней. Почти в каждой семье – свой репрессированный. Ненависть к доносчикам – застарелая и не всегда осознаваемая. Как угли, чуть подернутые пеплом, подуй – и полыхнет…

В зонах же такое поведение пытаются сделать нормой. Где-то получается лучше, где-то хуже. Для администрации подобные люди полезны. Но как им жить на свободе? С внутренними ценностями, неприемлемыми для общества…