Изумрудный шторм - Дитрих Уильям

– А, Гейдж, – небрежно приветствовал меня консул с таким видом, точно мы встречались с ним не год тому назад, а лишь вчера. – Я-то думал, пираты, наконец, уничтожили вас, а вы снова тут как тут! Стало быть, у них произошла осечка… Натуралист Кювье говорил мне, что вы весьма преуспели в одном своем начинании.

– Я не только уничтожил опасное древнее оружие, господин первый консул, но и обрел жену с сыном, – ответил я.

– Замечательно иметь под боком такого человека. – Он отпил глоток любимого своего «Шамбертена», вина из черного винограда с богатым фруктовым ароматом, и невольно напомнил тем самым, что я страдаю не только от голода, но и от жажды. Но, увы, на столике был всего один бокал.

– Впрочем, и я тоже разглядел в вас кое-какие достоинства, – заявил Бонапарт с обычной своей прямотой. – Искусство править – это умение обнаружить таланты в каждом мужчине и женщине. Ваш, похоже, заключается в выполнении необычных миссий в самых экзотических местах.

– Вот только теперь я ухожу в отставку, – поспешил вставить я, чтобы он правильно меня понял. – В Триполи мне повезло, и я собираюсь осесть где-нибудь со своей супругой Астизой – вы должны ее помнить по египетской кампании.

– Да, та самая, что помогала в меня стрелять…

У консула тоже была долгая память, как у женщины.

– Теперь она стала более покладиста, – сказал я.

– Осторожней с женами, Гейдж. Говорю вам это, как мужчина, который просто сходит с ума по своей. Ибо нет для мужчины большего несчастья, чем когда им вертит и крутит жена. В этом случае он просто полное ничтожество.

Всем было известно неприязненное отношение Наполеона к женщинам в целом, несмотря на все их сексуальные чары.

– Мы с женой партнеры, – заметил я, хоть и понимал, что мой собеседник отнесется к этому высказыванию неодобрительно.

– Ба! И все равно, будьте осторожней, как бы вы к ней там ни относились. – Бонапарт отпил еще глоток. – Оплошности большинства мужчин вызваны именно чрезмерным увлечением своими женами.

– Выходит, и вы тоже допускаете оплошности из-за любви к Жозефине?

– В том и ее, не только моя вина. Вам наверняка известно, какие ходят по Парижу слухи… Но все эти треволнения в прошлом. Мы, правители, являемся образцом честности и прямоты.

Я решил воздержаться от того, чтобы высказать, что думаю на самом деле, и не выразил сомнений по этому поводу.

– И разница между нами, Гейдж, состоит в том, что я умею управлять своими чувствами. А вот вы – нет, – заявил Наполеон. – Я человек рассудка, а вы – импульса. Вы нравитесь мне, однако не будем притворяться, что мы равны.

Это было и без того очевидно.

– Всякий раз, когда я вижу вас, господин первый консул, вы становитесь все лучшего о себе мнения, – заметил я.

– Да, это порой даже меня удивляет. – Бонапарт огляделся по сторонам. – Я не тороплю свои амбиции, просто они идут в ногу с обстоятельствами. Чувствую, будто меня влечет к цели некая неведомая сила. Вся жизнь – это сцена, остается установить декорации и разыграть все, как предсказывали оракулы.

Я вспомнил, как он рассказывал мне о своих видениях, которые посетили его в великой пирамиде, о предсказании легендарного гнома по прозвищу Маленький Красный Человечек.

– Вы все еще верите в судьбу? – поинтересовался я.

– А как еще объяснить то, кем я стал? В военном училище смеялись над моим корсиканским акцентом – а теперь мы дорабатываем Кодекс Наполеона, где будут переписаны законы Франции. Я начинал, не имея гроша в кармане, даже форму не на что было купить, – а теперь коллекционирую дворцы. А чем еще, как не судьбой, объяснить, что у такого, как вы, американца, больше жизней, чем у кошки? Жандарм Фуше[3] был прав, не доверяя вам, поскольку вы отличаетесь просто необъяснимой живучестью. А я был прав, что не доверял Фуше. Полиция изобретает больше лжи, вместо того чтобы доискиваться до правды!

Я знал, что министр полиции, арестовавший меня год тому назад, был смещен со своей должности и стал просто сенатором, как сэр Сидней Смит, скатившийся с должности военачальника на Ближнем Востоке. Теперь Фуше затерялся затем где-то в дебрях британского парламента. Помню, что, узнав об этих двух событиях, я испытал облегчение: законодатели часто ошибаются, зато редко лично засаживают тебя за решетку.

– Хотите узнать, какое впечатление произвело на меня Средиземноморье? – спросил я.

Бонапарт налил себе кофе и взял булочку, так и не предложив мне ничего.

– О Средиземноморье забудьте, – сказал он мне. – Ваша молодая нация отвлекает пиратов Триполи, ввязавшись с ними в маленькую войну. Меня же подталкивают к большой войне с вероломными британцами. Они отказываются отдать Мальту, как было обещано в Амьенском договоре[4].

– Но и Франция тоже не сдержала своих обещаний.

Эту мою ремарку консул проигнорировал.

– Британия, Гейдж, это зло. Нет на свете более миролюбивого человека, чем я. Я – генерал и видел ужасы войны. Однако эти лобстеры послали целых трех наемных убийц, чтобы разделаться со мной, и наводнили Европу шпионами, услуги которых оплачиваются британским золотом. Мало того, они задумали прибрать к рукам всю Северную Америку. И наши две страны, Америка и Франция, должны объединиться против них. Я согласился принять вас, чтобы обсудить вопрос с Луизианой.

Впечатление об этой огромной территории у меня сложилось неблагоприятное – скверный климат, полно жирных черных мух… Но я знал, что Томас Джефферсон не прочь завладеть этими землями, по площади в несколько раз превышающими территорию Франции. Американские переговорщики надеялись выкупить Новый Орлеан – это открыло бы им торговые пути к Мексиканскому заливу. Я же решил предложить более крупную сделку.

– Надеюсь, две наши страны как-нибудь договорятся о разделе этих просторов, – заметил я. – Просто у меня сложилось впечатление, что вы собираетесь послать туда армию и создать свою империю.

– У меня была армия, ровно до тех пор, пока в Доминикане не разразилась желтая лихорадка. К тому же мой зять генерал Шарль Леклерк сделал мою сестру Полину вдовой.

Бонапарт жевал булочку и не сводил с меня глаз. Уверен, ему было известно, что я переспал с его сестрой, помогая готовить еще один договор в Морфонтене. Инициатором этой кратковременной связи была она, а не я, но я дорого заплатил за удовольствие – вынужден был отправиться во временную ссылку на американскую границу. Впрочем, братья склонны разглядывать подобные истории через вполне определенную призму: мои отношения с Бонапартом с тех пор осложнились, и причиной этого, а также самым главным осложнением была Полина. Я постарался не показывать, какое облегчение испытал, узнав, что муж ее благополучно скончался.

– Какая трагедия… – пробормотал я.

– Моя идиотка-сестра в знак скорби отрезала свои прекрасные волосы. Она никогда не любила мужа. И уж определенно была ему неверна, но главное – соблюсти приличия. – Наполеон вздохнул и взял со стола письмо. – И первым же судном она отправилась во Францию. Эта женщина наделена изворотливой практичностью, присущей Бонапартам.

– И еще красотой.

– Вот донесение от Леклерка, написанное в октябре за неделю до его смерти. – Консул прочел вслух: – «Излагаю свое мнение об этой стране. Мы должны уничтожить всех негров, которые прячутся в горах, мужчин и женщин, и оставить в живых лишь детей в возрасте до двенадцати лет. Казнить их следует на равнине, открыто, на глазах у всех. В колонии не должно остаться ни единого цветного, носящего эполеты. В противном случае колония не перестанет бунтовать. Если вы хотите стать властелином Санто-Доминго, то должны послать мне двенадцать тысяч бойцов, причем незамедлительно, не теряя ни единого дня». – Он отложил письмо в сторону. – Ну, что скажете на это, Гейдж?

– Тщетные усилия.

Мой собеседник мрачно кивнул.

– Всегда держал вас на службе за честность и прямоту, верно? Санто-Доминго жаждет свободы там, где ее никогда не было и быть не может. В попытке сделать всех людей равными чернокожие достигли одного: сделали самих себя равно несчастными. И мне ничего не остается, как вернуть прежнее положение вещей. Я схватил вождя повстанцев Луветюра и запер его в темнице, в горах, но негры никогда не понимали, где и когда следует остановиться. Тамошняя война просто пожирает целые полки. У меня нет двенадцати тысяч солдат для отправки на Гаити. Не говоря уже о том, чтобы отправить войска в Луизиану.