Львиный мед. Повесть о Самсоне - Давид Гроссман

Такова общественная и национальная атмосфера, в которой зарождается связь между Самсоном и филистимлянкой. Но не менее интересно и развитие отношений между родителями и их юным сыном. Начнем с того, что они в смятении, ибо знают (по крайней мере, мать знает), что предназначение Самсона — в спасении своего народа от филистимлян; а если это так, что же может быть у него общего с филистимлянкой? Когда они говорят ему: «…разве нет женщин между дочерями братьев твоих и во всем народе моем, что ты идешь взять жену у Филистимлян необрезанных?» — в их речах звучит укор, даже осуждение. «Ну почему ты не можешь быть как все?» — претензия, услышав которую можно лишь улыбнуться, потому что она из серии вечных «родительских претензий», какие многие из нас слышали от своих родителей (и поклялись, что уж своим-то детям такого говорить не станут…). Но рассказ о Самсоне — не комедия. Это история трагическая, и не в последнюю очередь — из-за явного отчуждения юноши от своих родителей. Иногда кажется, что он и они — из двух разных измерений бытия и никаким мостом связать их невозможно. Поэтому тривиальный родительский вопрос наполнен безысходной болью.

Нетрудно представить, что к этому моменту родители Самсона уже догадываются: с каждым шагом их сына по этой земле отличие его от других людей будет становиться все явственнее и скоро все вокруг поймут, какую необыкновенную силу он несет в себе. Но отчуждение, вызванное его предназначением, всегда будет мешать ему почувствовать себя полностью своим в семье и среди родного народа.

И хотя родители хорошо знают, что по своей необыкновенной природе Самсон не может быть «как прочие люди», этот вопрос все же рвется стоном из их сердец: ведь им как родителям трудно без колебаний смириться с великим Божьим промыслом, отнявшим у них сына и вылепившим его таким, каков он есть.

Наверное, когда родители пытались воспрепятствовать его выбору, Самсон смотрел отцу прямо в глаза, желая подтвердить взглядом, насколько избранница ему «понравилась». А перед ним стоял Маной, нерешительный и напуганный. Со дня зачатия сына его одолевали сомнения по поводу этого птенца чужой птицы, непрошеной и опасной. Для Маноя нет человека более чуждого, чем Самсон — энергичный, кипучий, напористый, храбрый. Судя по библейскому тексту, Самсон не обращает внимания на вопросы отца и матери. Он и впрямь непреклонен в своем решении, хотя нельзя исключить, что боль и беспокойство родителей («…разве нет женщин между дочерями братьев твоих и во всем народе моем, что ты идешь взять жену у Филистимлян необрезанных?») на какой-то миг пробуждают в нем сомнение.

Но он снова повторяет Маною: «…ее возьми мне, потому что она мне понравилась». На сей раз Самсон обращается только к отцу — видимо, полагая, что он слабее и победить его легче. Наверное, при этом ему пришлось отвести взгляд от пристальных глаз матери.

Взгляды сына и отца скрещиваются, как шпаги. Этот миг — решающий в жизни Самсона. Ему еще предстоят тяжкие сражения, но сейчас впервые ему пришлось возразить отцу и матери. И до этого момента было ясно, что Самсон отличается от других, поскольку для соплеменников да и для всей округи не были тайной странные обстоятельства его зачатия и высокое назначение, которое ему предопределено. Кроме того, длинные волосы, не знавшие ножниц и бритвы, отметили его в глазах людей как персону особую. Но в это мгновение может показаться, что Самсон душою ближе к врагам, от которых он, как известно, призван спасти свой народ.

Итак, они вышли в путь — Самсон, его отец и мать. И мы тайком последуем за ними по дороге, ведущей из Цоры в Фимнафу; будем пробираться по тропам среди сухих колючек и по полям, опустевшим после летней жатвы.

Самсон движется быстро, размашистым шагом, ноги у него длинные, сила, влекущая в Фимнафу, стремительна. Обычным смертным за ним не угнаться. Мы же, как и родители, вынуждены время от времени останавливаться, чтобы перевести дух. Можно отдохнуть на юго-западной вершине возвышенной гряды в окрестностях Цоры, над долиной Нахаль-Сорек.

В те времена район этот был покрыт густым лесом — «сикоморами, растущими на низких местах».[23] Они росли здесь в изобилии, а сегодня деревья редкие, холмы голые. На место сикомор пришли сосны, посаженные организацией «Керен ха-Каемет»,[24] — сегодня в жарком дыхании хамсина[25] они выглядят почти серыми. Внизу, в долине — город Бейт-Шемеш с его шоссе, домами и заводами, сверкающими гладкими зеркалами водохранилищ; вдалеке вспыхнуло оранжево-красное пятно — то ли дерево загорелось из-за хамсина, то ли просто жгут мусор… а спина Самсона уже скрылась за седловиной гряды на дороге к долине, ведущей в Фимнафу.

И, когда подходили они к виноградникам Фимнафы, на него вдруг выскочил с ревом молодой лев — из тех львов, что во времена Судей водились в Израиле, но с течением веков были истреблены. И сошел на Самсона Дух Господень: в мгновение ока он «растерзал льва как козленка» — голыми руками. «И не сказал отцу своему и матери своей, что он сделал».

Здесь я обязан остановиться на двух деталях. Прежде всего, как же случилось, что родителей при этой схватке не было? Можно дать этой загадке самое простое объяснение: Самсон шел быстрее отца с матерью, зная краткий путь, а они шли главной дорогой. Или наоборот — Самсон пошел в обход, минуя виноградники Фимнафы, чтобы не нарушать запрет, наложенный на него как на назорея (касающийся «вина и винограда»),[26] а его родители двигались напрямую, через виноградники.

Вторая загадка труднее: он побеждает свирепого льва, но никому об этом не рассказывает. Чем объяснить это молчание? Скромностью? Незначительностью события? Но в это трудно поверить, потому что поступок и впрямь необыкновенный; кроме того, позднее Самсон все же похваляется им.

Скорее всего, он чувствует, что единоборство со львом — это проявление его диалога с «Духом Господним», подтверждение Господом особой связи между ними и повеление продолжать путь, полагаясь на свои чувства, даже если они и противоречат родительским желаниям.

Далее, победа над львом настолько превышает обычные человеческие возможности, что Самсон попросту опасается предоставить родителям еще одно свидетельство незаурядности своей натуры. Ведь он прекрасно понимает, что любое новое «доказательство» еще отдалит их от него, а это отдаление ранит до боли, хотя и подтверждает его предназначение.

Возможно и такое: в борьбе со львом его ужаснула собственная нечеловеческая мощь, которая впервые вырвалась на волю и открыла то, что в нем таилось. И это потрясение воздвигло преграду между прежним Самсоном и новым, «что мощнее жизни» и отличается от породы человеческой.

Не следует забывать и о том, что мать с отцом ощутили отчуждение от Самсона, когда тот еще был во чреве. Так он лишился первоначальной родительской поддержки и оказался навсегда обречен на сомнения по поводу собственной природы. А сделав еще один шаг, можно предположить, что тот, кто осужден сомневаться в себе, начнет колебаться не только по поводу того, «законный» ли он сын своих родителей: веки вечные будет жить в его душе сомнение, «законный» ли он сын семьи человеческой.

Он приходит в Фимнафу, вновь встречается с избранной филистимлянкой и, конечно же, тайно ее изучает, наблюдая, как отнесутся к ней родители. Рассказчик опять подчеркивает, что и после этой встречи «она понравилась Самсону». Читатель, знающий, что эта любовь — лишь возможность для Бога покарать филистимлян, размышляет над щемящим различием между влечением Самсона и намерением Господа.

Два дня спустя (или, возможно, по прошествии целого года, как предполагают некоторые исследователи) Самсон снова возвращается в Фимнафу, а по дороге сворачивает взглянуть на «труп льва». Да, он именно «зашел посмотреть труп льва», то есть специально сделал крюк, свернул с дороги, ведущей к будущей жене, чтобы еще раз увидеть мертвого зверя.

Нетрудно понять, почему ему захотелось вернуться и насладиться воспоминаниями о героических минутах, живущих в его памяти. Но можно также предположить, что он заглянул туда через два дня (или через год), поскольку уже не уверен, действительно ли с ним случилось столь невероятное событие. Перед тем как отправиться к женщине, он испытывает потребность вернуться туда, где совершил этот подвиг, чтобы получить подтверждение собственной мощи.

Он стоит перед мертвым львом и видит: «…вот, рой пчел в трупе львином и мед. Он взял его в руки свои»;[27] Самсон, эта громадина (хотя ни в одной строчке рассказа не говорится о том, что он был великаном), изумленно застывает перед открывшейся ему картиной. Он смотрит на пчел, жужжащих в скелете. На мед, собранный ими в мертвом льве. Он протягивает руку без страха перед пчелами и достает этот мед. Душа читателя устремляется навстречу его ладони, ее простодушным, наивным движениям: Самсону захотелось меда, вот он и взял его… Как льва убил голыми руками, так и мед из него вынимает — рукой; а потом — «пошел, и ел дорогою; и когда пришел к отцу своему и матери своей, дал и им, и они ели; но не сказал им, что из львиного трупа взял мед сей».