Ольга Орг - Юрий Слёзкин

— Оставь в покое маму!

Синие жилы налились на плоских лысых висках Виталия Августовича. Расплескивая лекарство, он поставил рюмку на стол и подбежал к неподвижно сидящей дочери. Все его маленькое, худое тело тряслось; пенсне упало и повисло на шнурке вдоль старенького серого пиджака.

— И ты, и ты смеешь мне говорить это? — кричал он, не помня себя и подпрыгивая.— Гнусная девчонка, отбившаяся от дома, смеет мне, отцу, запрещать говорить… Она, черствая эгоистка, никогда не думавшая ни о больной своей матери, ни обо мне?.. Она смеет защищать свою мать, которую уважают больше ее! Это еще новости! Вот вам ваш гимназический сброд, ваши милые подруги!

Ольга поднялась со стула и, бросив на стол салфетку, пошла к дверям.

Ее молчание, ее хладнокровие еще более горячили отца. Виталий Августович кинулся за нею и схватил ее за руку.

Побледневшая Ольга вырвала руку.

— Не смейте меня трогать.

— Что? Что?.. Стой, когда с тобой говорят! Да стой же!

Но Ольга не повиновалась. Она чувствовала, что еще одно слово, и она, не помня себя, кинется на отца. Несмотря на обиду, она жалела отца, которого любила меньше матери, но столь же снисходительно. Она давно привыкла относиться к ним обоим так, как будто они были младше нее и нуждались в снисхождении.

Виталий Августович снова догнал дочь и схватил ее за локоть. От волнения он не рассчитал своей силы и разорвал рукав Ольгиной кофточки.

Ольга вздрогнула, вся кровь прилила к ее голове, и она, изогнувшись, толкнула отца.

Старик нелепо вскинул руки и упал. Голова его ударилась об пол. Ольге показалось, что он потерял сознание.

Сразу охладевшая, пришедшая в себя, девушка стояла над ним, не зная, что делать.

На шум пришел Аркадий. Он спал после обеда, и правая щека его еще горела, измятая жесткой подушкой дивана.

— Опять скандал,— протянул он, зевая и не замечая лежащего отца.— Маму разбудите! Черт тебя носит. Я же говорил не опоздать!

Ольга молча показала ему на отца.

— Воды дай скорее!

И склонилась над стариком, силясь приподнять его голову.

Виталий Августович открыл один глаз, глянул на дочь и тихо, но раздельно проговорил:

— Убирайся вон! Слышишь, сейчас же убирайся вон из моего дома.

Город спал, и над ним, там, где-то за дальними домами, лихорадочно взмывало туманное зарево.

Еще из театра не разъезжались, так как пьеса не кончилась. Темный ряд извозчиков, охраняемый городовым, был неподвижен. Только изредка то в одном конце его, то в другом фыркала или кашляла застоявшаяся лошадь.

Из артистического подъезда вышли Ольга, Владислав Ширвинский, Раиса Андрушкевич, гимназическая подруга Ольги, студенты барон Оттон фон Диркс с Антошей Богушем и гимназист восьмого класса Вася Трунов. Все они смеялись и были веселы.

Ольга смеялась больше всех. Она уже забыла о давешней сцене с отцом. Как никогда раньше, она чувствовала себя взвинченной, способной на шалость, готовой прыгать от детской радости. Явное ухаживание мужчин еще более ее веселило. Она дразнила их весь вечер своею таинственностью. Ей нравилось, что у нее есть тайна, в которую хотят проникнуть.

Обыкновенно молчаливая и таинственная Раиса, любившая казаться немного тронутой и этим известная в гимназии, сегодня держалась в стороне и не мешала. Она была простужена и боялась за свой голос, и точно недурной, который она берегла, думая поступить на будущий год в консерваторию.

Ее поддерживал за локоть барон — высокий, худой и бледный, начисто выбритый, с грустно поникшей головой. Она шептала придушенным голосом, закрываясь муфтой.

— Ах, тише, тише!

Вася Трунов, маленький и вертлявый, с ужимками заправского танцора, каким он и был, подбежал к Ольге с пылающими щеками, с бьющимся сердцем; от него пахло вином, и глаза его неверно блестели. Он вырвал руку Ольги из руки сопровождавшего ее Владека и закружил девушку в бешеном вальсе.

— Оставьте, сумасшедший,— смеялась она,— здесь не вечеринка.

И, выскользнув из объятий гимназиста, чувствуя еще, как кружится голова и бьется в виске кровь, она сказала, обводя всех увлажнившимся взглядом:

— Господа, вы должны радоваться со мною… Нет, правда! Я так счастлива, так счастлива!

Девушка зажмурилась и протянула вперед руки.

— Сегодня мой самый счастливый день. Сегодня двадцать второе. Ты знаешь, Рая, что это для меня!.. И я нашла его, я нашла его сегодня!

Ольга снова открыла глаза, улыбающаяся и доверчивая. Она любила всех в это мгновение, все были ее друзьями и должны понять ее.

— Имя, имя этого счастливца?! — дурашливо закричал Богуш.

Ольга подняла кверху углы своих губ. Она улыбалась.

— Имя?.. У него нет имени, у него нет родины — он прекрасный Эрос!

Девушка засмеялась. Ее самое забавляла ее торжественность.

— Ну что же, будем прощаться?

Раиса Андрушкевич с бароном Диркс сели в одни сани, Трунов с Богушем — в другие.

Вася был совсем пьян. Он еле двигался, сразу ослабев. Все его безусое ребяческое лицо побледнело, глаза угасли, обычная живость оставила его. Только полные губы, еще неясно очерченные, почти непорочные по своей свежести, алели взволнованною кровью.

Он смотрел влюбленными глазами на Ольгу и тихо улыбался. Ему хотелось сказать ей что-нибудь особенно нежное. Он хотел, чтобы она догадалась о его обожании к ней, о его восторженной влюбленности, он умилен был самим собою. Тихо позвал ее:

— Оля!..

Девушка обернулась на его зов. Она все время, не переставая, улыбалась. Выпитое до этого за кулисами у Дарского вино немного кружило ей голову, но было так легко, так радостно.

— Что, Вася?

— Подойдите ко мне, я не могу…

Гимназист виновато улыбнулся.

Она подошла к нему вплотную. Он сидел в санях, ухватившись руками за полость, и восхищенно смотрел на нее, на ее сбившиеся, запорошенные инеем волосы.

Фонарь бросал ему в лицо бледные лучи света, проводя глубокие тени под глазами.

— Какой вы хорошенький, Вася,— сказала Ольга.

Она впервые пристально вглядывалась в него. Ее и поразил, и испугал, и вместе с тем обрадовал его немигающий влюбленный взгляд.

— Вы смеетесь,— укоризненно промолвил он,— как всегда, Оля… А я помню наше пари… Вы обещали поцеловать меня, если я целый месяц не заговорю с вами… Месяц прошел.

Он говорил тихо, но так, что Богуш, сидевший рядом, мог его услышать.

— Я молчал, Оля…— повторил гимназист, не отводя от нее глаз.

Ольга засмеялась. Она уже готова была отдать обещанный поцелуй, но, нагнувшись к Васе, увидала его глаза, вдруг ставшие огромными, безумными, страдальчески-напряженными, и в испуге отшатнулась.

— Нет, нет, Вася, не надо… прощайте.

Она отбежала от саней к тротуару, туда, где ждал ее спокойный и самоуверенный Ширвинский, и, приняв его руку и не оглядываясь, быстро пошла по тротуару в темнеющую улицу.

Они шли быстро. Звон бубенцов отъезжавших затихал. Шуршащая снежная тишина объяла их. Черные ряды домов размыкались перед ними.

Ольга с наслаждением вдыхала холодную мглу; холод разгонял неприятное ощущение, оставленное Васиным взглядом. Девственный и грешный в одно и то же время, он пугал своей необычностью, своей властной правдивостью. Он отдавался и требовал. Нет, его нельзя было вынести. Становилось больно и обидно за него, за себя.

Ширвинский шел рядом — высокий, спокойный, самоуверенный.

Его резкий, немного хищный в нижней своей части профиль с упрямо вверх торчащими усиками даже теперь ясно видела перед собой Ольга, когда подымала глаза.

Он шел молча, зная, что она смотрит на него, и ничуть не волновался. Спокойно курил папиросу и о чем-то безмятежно думал.

— Владек,— окликнула Ольга.

— Что, моя девочка? — отвечал тот невозмутимо.

— Я не хочу спать. Пройдемся по бульвару.

— Охотно, милая…

— Я обижусь, Владек!..

Ширвинский слегка улыбнулся. Он сразу понял самолюбивую девушку и знал, на каких играть струнах.

— В чем дело, многоуважаемая?

Ольга топнула ногой и сейчас же рассмеялась.

— Нет, вы невозможны. Извольте говорить со мною по-человечески.

— Охотно… Но не прикажете ли вы молить вас о поцелуе, как милый Вася?

Девушка задорно вскинула голову.

— А хотя бы и так!

Ширвинский опять усмехнулся, искоса поглядывая на нее.

— Мне этого не нужно,— спокойно отвечал он.— Вы это сами сделаете, без моей просьбы…

— Что?

Он повернулся к ней, усмехающийся и самоуверенный, все так же пряча свои руки в карманы широкого мехового пальто.

Ольга молчала, не зная, обидеться ей или рассмеяться.

Они остановились на самом краю обрыва, над рекой, теперь скованной льдом. Кругом в белых саванах стояли застывшие деревья бульвара. Высоко в небе жарко тлели звезды. А под ногами хрустел снег.