Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

буржуа, господа, и их ненавистное превосходство способствовало двойственности реакции крестьян на них и их влиянию. Эмиль Су-вестр, убежденный в ненависти крестьян к буржуазии, рассказывает, как во время крестьянской осады Понтиви в Вандее во время Ста дней женщины, сопровождавшие шауанов, несли мешки с добычей, которую надеялись получить. У одной из них было два: меньший - для денег, которые она могла найти, больший - для того, чтобы уносить головы мужчин". Подобных историй было несколько, но ни одна из них до сих пор не подтверждена. Они отражают не только страхи городских жителей, но и их точное представление о том, как к ним относятся соседи в деревне. Месье было много, но чувства они вызывали одни и те же. В Савойе в 1870 году, после того как весть о падении Второй империи дошла до деревень, крестьяне, по некоторым данным, кричали: "A bas les messieurs! Да здравствует Республика!".

Как мы видели, враждебность не отражала и четкого ощущения классовых противоречий. Напротив, факты свидетельствуют о том, что крестьяне с недоверием относились ко всему, что имело отпечаток города. В окрестностях Лиможа в 1840-х годах молодые республиканцы из средних слоев населения проповедовали местным рабочим доктрины Пьера Леру, Сен-Симона, Кабе, Фурье и обратили некоторых из них в свою веру. Но ни мещане, ни городские рабочие не смогли достучаться до сельских масс. Социалистические боевики, пытавшиеся привить крестьянству язык патуа, удалялись от города на несколько лиг, насколько их могли унести ноги за один день, но, похоже, не добились практически никаких результатов.

Смута, потрясшая Францию в 1848-1851 годах, показала, что ни классовые, ни политические интересы не могут преодолеть традиционную вражду и страх. Когда в 1848 г. крестьяне Ажена пошли на свой уездный город Гере, местный рабочий клуб разрывался между сочувствием к восставшим и страхом перед их вступлением в город. В итоге рабочие, пожарные, национальная гвардия - все "предали" крестьян и встали на сторону своих горожан. И снова, после 2 декабря 1851 г., когда крестьяне пошли маршем на города по всему югу Лимузена, горожане выступили против них. В Дреме, в Кресте, мещане которого высосали всю окрестную землю своим ростовщичеством, крестьяне спустились с гор, как это делали бедные, дикие горцы на протяжении всей истории, чтобы грабить буржуа на равнинах. Но "армия варваров" (так назвал их лидер городского сопротивления)

Он не нашел ни помощи, ни сочувствия среди работников "Креста", которые, судя по всему, и в других обстоятельствах были довольно буйными".

Мы еще не раз столкнемся с этими событиями при детальном рассмотрении политической эволюции деревни. Сейчас же я хочу сказать, что вековая вражда мало изменилась, что социальная напряженность осталась в архаичном виде, а то, что иногда принимается за свидетельство классовой войны в деревне, часто является продолжением вполне понятной вражды между деревней и городом. От Бальзака до Золя, через Метерлинка, аббата Ру и многих других крестьянин предстает как темная, загадочная, враждебная и угрожающая фигура, и именно так он и описывается. Когда он не является благородным дикарем, каким он был для Жорж Санд, он просто дикарь.

Те, кто выражает сожаление по поводу ухода из жизни уравновешенного, энергичного, трудолюбивого соотечественника прошлых лет, не имеют ни малейшего представления о том, каким он был на самом деле - во многих случаях не больше, чем его современники. Как замечает Филипп Гаскелл, говоря о шотландском горце примерно того же периода: "Он жил не в пикантном сельском благополучии, а в условиях нищеты и убожества, которые можно сравнить разве что с условиями голодающих районов современной Индии, и которые были терпимы только потому, что были традиционными и привычными".

В августе 1840 г., когда Генеральный совет Луары рассматривал ряд вопросов, представленных министром внутренних дел, ответ на один из них был лаконичен: "Является ли бедность наследственной во многих семьях? Да". В 1856 году Катрин Рау из Алли (Канталь) была поймана на краже с мельницы, где она работала. В 1856 г. некая Катрин Рау из Алли (Канталь) была поймана на краже с мельницы, где она работала; ее работодателей насторожило то, что она "быстро приобрела пару туфель, зонтик и два носовых платка, причем купила эти вещи за наличные"? Пословицы и песни отражают эту ситуацию: "Когда у человека ничего нет, ему нечего терять", - говорят в Лимузене; "Заплатанное пальто служит дольше, чем новое". Сказка о Гензеле и Гретель, которых бросили в лесу родители, слишком бедные, чтобы их прокормить, в Оверни рассказывается о маленьких Жане и Жаннетте. В самом известном овернском бурре и одном из самых веселых есть парень, который размышляет о том, как жениться практически на пустом месте. У него пять су, у его любви - четыре, они купят одну ложку, одну миску и будут есть суп вместе. Дальше на запад вездесущая беда проносится по крестьянским лачугам, как и по жизни крестьян, отнимая у них все, что только можно, в течение всей их жизни.

Одним из свидетельств бедности, часто упоминаемым современниками, была продажа женских волос. Особенно широко это было распространено в центре и на западе, где периодически собирали волосы крестьянок, чтобы обменять их на рынке на кусок ткани, пару платков или просто несколько центнеров. Этой торговле была посвящена летняя ярмарка в Лиможе, привлекавшая покупателей вплоть до Парижа, а также другой важный центр - Трей-ньяк в Коррезе. В 1888 г. коррезцы могли радоваться тому, что все больше крестьянок отказывались продавать свои волосы, и только "пастушки и бедные серванты" по-прежнему обменивали их на несколько ярдов бязи. Однако эта практика медленно сходила на нет, и в большинстве районов Лимузена и Бретани, самых бедных и отсталых регионов Франции, она сохранялась по крайней мере до 1914 г."°.

Крайняя бедность могла сохраняться и сохранялась, конечно, даже в тех районах, которые не были бедными: долина Аллье, Лораги, Бос, Берри. Как отмечал в 1850 г. один армейский офицер, проехав из Клермона в Биллом по долине реки Аллье: "Сама страна богата, крестьяне несчастны". Ситуация была совершенно нормальной, о чем свидетельствует мимолетное размышление ариежского сборщика налогов о жизни бедного крестьянина: "Его занятие позволяет ему жить убого, как и всему рабочему классу"°* Что это значит? Многие не имели ни стола, ни шкафа, ни даже стула, спали на соломе или папоротнике, практически не имели одежды. Вот полицейский отчет из Йонны об обыске в доме сапожника: "Ни постели, ни белья, ни рубашек, ничего, абсолютно ничего!".

В хижинах, вернее, в логовах,