Маленький человек из Архангельска - Жорж Сименон

— Собираешься разводить пчел?

— В огороде на дереве я нашел рой, и родители разрешили мне на свои деньги построить улей.

Иона тоже был светло-рыжим, его переносицу тоже испещряли веснушки. Но в возрасте этого мальчика он уже носил очки с такими же толстыми, как сейчас, стеклами. Он иногда задумывался: может, из-за близорукости он видит людей и предметы не так, как другие? Этот вопрос занимал его. Он, например, прочел, что животные из-за особенностей зрения видят нас не такими, какие мы есть на самом деле: для некоторых из них мы выглядим в десять раз выше, почему их так и пугает наше приближение. Не происходит ли то же самое с близорукими, даже если их зрение более или менее выправлено с помощью очков? Без очков мир представлялся ему светлым облаком, в котором плавают настолько воздушные формы, что он даже сомневался, можно ли их потрогать.

Через очки же он видел предметы и лица словно под лупой: ему казалось, что они выгравированы резцом.

Жил ли он из-за этого в каком-то особенном мире?

Неужели очки, без которых он мог передвигаться лишь на ощупь, служили барьером между ним и окружающим миром?

На полке с книгами про животных он нашел книгу о пчелах и ульях.

— Эта подойдет?

— А она дорогая?

Иона посмотрел на цену, написанную карандашом на задней стороне переплета.

— Сто франков.

— Вы мне ее дадите, если я половину заплачу через неделю?

Иона не знал мальчика. Он был не из их квартала, а, по-видимому, из деревни; мать его, наверное, привозила на рынок овощи или кур.

— Забирай.

— Спасибо. Я обязательно приду в следующий четверг.

И на солнечной улице, и в тени рынка состав покупателей незаметно изменился. Рано утром это были главным образом простые женщины, приходившие за покупками, перед тем как отвести детей в школу. Кроме того, это был час гостиничных и ресторанных грузовиков.

К девяти, а тем более к десяти часам покупательницы были одеты уже лучше; в одиннадцать попадались и такие, что приводили с собой прислугу, которая несла за ними покупки. Стружка в канаве уже утопталась, став из золотистой — коричневой и липкой; она перемешалась с ботвой лука-порея и моркови, с рыбьими головами.

Джина не взяла с собой ни одежды на смену, ни белья, ни даже плаща, хотя ночью было еще свежо. С другой стороны, если она намеревалась остаться в городе, разве хватило бы у нее дерзости взять самые ценные марки?

После семи вечера автобусов ни в Бурж, ни в другие места уже не было; только в восемь пятьдесят две проходил скорый на Париж да в девять сорок — пассажирский из Мулена. На вокзале ее знали, но Иона не осмелился пойти туда и расспросить. Было слишком поздно. Он дважды упомянул про Бурж, и теперь ему приходилось держаться этой выдумки.

Почему он так поступил — Иона не знал. Не из-за боязни показаться смешным: все вокруг, не только на Старом Рынке, но и в городе знали, что до замужества у Джины были многочисленные любовники. Не следовало также забывать, что и после замужества она неоднократно убегала из дому. А может, это стыдливость заставила его ответить сперва Ле Буку, а потом Палестри: «Она уехала в Бурж»? Стыдливость, родившаяся из робости? То, что происходило между ним и Джиной, никого не касалось, и он считал себя последним, кто имеет право говорить об этом. Если бы марки не исчезли, он ждал бы весь день, потом ночь в надежде, что она вот-вот вернется, словно сбежавшая собачонка.

Спальня была не прибрана, шкатулка не закрыта; он поднялся и убрал постель так же методично, как прежде, когда был холостяком и обходился без постоянной прислуги. Джина появилась в доме именно как прислуга. До нее у него убирала старая Леони, в свои семьдесят лет еще работавшая ежедневно по восемь-девять часов в разных домах. У нее страшно опухали ноги. В последнее время она с трудом поднималась по лестнице; дети Леони, жившие в Париже, не собирались брать ее к себе, и доктор Жублен устроил старуху в богадельню.

С месяц Иона оставался без прислуги, но это его не очень беспокоило. Он, как и все вокруг, знал Джину: встречал на улице, иногда продавал ей книги. В то время она вела себя с ним вызывающе, как, впрочем, со всеми мужчинами, и он краснел всякий раз, когда она входила к нему в магазин, особенно летом: ему казалось, что она приносит с собой слабый запах подмышек.

— У вас все еще никого нет? — спросил однажды утром Ле Бук, когда Мильк пил кофе.

Он никогда не мог понять, почему Ле Бук, как и другие соседи, обращался к нему на «вы», хотя между собой все они были на «ты» и называли друг друга по имени.

Его, однако, не называли ни «Мильком», считая, что это не имя, ни «господином Мильком», а почти всегда «господином Ионой». А ведь он с двух лет жил на площади, рядом с мясной лавкой Анселя; это ведь его отец переоборудовал рыбный магазинчик «Прилив и отлив», которым владеют теперь Шеню. Дело было и не в том, что он посещал не коммунальную школу, как большинство, а сперва частную, затем лицей. Ведь отца-то его они тоже звали «господин Константин».

Итак, Фернан спросил:

— У вас все еще никого нет?

Иона подтвердил, и Ле Бук нагнулся над стойкой.

— Вам надо бы переговорить с Анджелой.

Иона так удивился, что спросил, словно среди его знакомых были две Анджелы:

— С торговкой овощами?

— Да. У нее неприятности с Джиной. Она ничего с ней не может поделать. Думаю, она не станет расстраиваться, если Джина наймется на работу — девчонку нужно пообтесать.

До сих пор Джина кое-как помогала матери в лавке, удирая оттуда при первой возможности.

— А вы с ней не поговорите? — отозвался Иона. Ему, холостяку, казалось неуместным, даже неприличным просить, пусть и без задней мысли, такую женщину, как Анджела, доверить ему дочь на несколько часов в день.

— Я поговорю с ее отцом. Хотя нет! Лучше с Анджелой. Завтра дам ответ.

К его величайшему удивлению, на следующий день ответ оказался положительным — почти положительным; это его несколько напугало. Анджела бросила Ле Буку:

— Передай своему Ионе, я к нему зайду.

Во второй половине дня, улучив минутку, она зашла посмотреть дом и поговорить о жалованье.

— А вы не хотите, чтобы она и обед вам готовила?

Это меняло его привычки; он не без сожаления отказался от обедов в ресторанчике Пепито, где у Ионы была своя ячейка для салфетки и его всегда ждала бутылка минеральной воды.

— Понимаете, уж если она будет работать, пускай работает как следует. Пора ей браться за готовку, а у нас в полдень хватает времени только на колбасу да сыр.

Быть может, сначала Джина злилась на него за то, что он ее нанял? Казалось, она делает все возможное, чтобы он счел ее невыносимой и выгнал. Неделю спустя она работала у него с девяти до часу. Тогда Анджела решила:

— Нелепо готовить на одного. На двоих дороже не встанет. Тем более что она обедает у вас и моет перед уходом посуду.

Жизнь Ионы внезапно изменилась. Он не знал всего, так как не слышал сплетен — может быть, потому, что в его присутствии язык особенно не развязывали. На первых порах он не понимал, почему Джина все время чем-то подавлена, почему она то ведет себя агрессивно, то минуту спустя плачет, убирая квартиру.

Тогда прошло уже три месяца с тех пор, как арестовали Марселя Жено, а газеты Иона читал редко. Он, правда, слышал разговоры у Ле Бука — это же была сенсация!

Марсель Жено, сын портнихи, которая обшивала преимущественно женщин с рынка, в том числе семью Палестри, служил помощником повара в гостинице «Негоциант» — самой лучшей и дорогой в городе. Иона, должно быть, встречал его, но внимания не обратил. На фотографии в газете это был парень с высоким лбом, серьезный, с чуточку вздернутыми — опасная примета! — уголками губ. Ему был двадцать один год, он только что вернулся с военной службы в Индокитае и опять поселился с матерью на улице Бельфей, за рестораном Пепито. Как у большинства парней его возраста, у Марселя был мотоцикл. Однажды вечером на Сент-Аманской дороге какой-то мотоциклист остановил большой автомобиль, в котором ехали парижане; они сочли, что мотоциклисту нужна помощь, но он, размахивая пистолетом, отобрал у них деньги, после чего проткнул шины автомобиля и уехал. Номер мотоцикла был залеплен чем-то черным.

Как полиции удалось все же добраться до Марселя?

В газете, наверно, были объяснения, но Иона их пропустил.

Когда Джина нанялась к нему, шло следствие, а месяц спустя в Монлюсоне начался судебный процесс. В курс дела букиниста ввел Ле Бук.

— Как Джина?

— Делает что может.

— Очень волнуется?

— Из-за чего?

— На будущей неделе судят Марселя.

— Какого Марселя?

— Ну, того, грабителя. Он ее любовник.

Джина и в самом деле отсутствовала несколько дней, а вернувшись, долго и упорно молчала. Это произошло почти три года назад. Через год после того, как Джина нанялась к нему в прислуги. Иона женился на ней, сам удивляясь, как это получилось. Ему было тридцать восемь, ей — двадцать два. Но в те минуты, когда она, освещенная солнцем и почти обнаженная под платьем, сновала туда и сюда и до него доносился ее запах, — тогда он не позволял себе никаких вольностей. У завсегдатаев Ле Бука вошло в привычку бросать ему с кривой ухмылкой: