Гражданин Брих. Ромео, Джульетта и тьма - Ян Отченашек

Но прилежный гимназист Франтишек Брих плохо разбирался тогда во всем этом.

Часть первая

ВИХРИ

1

Тонкий, как серебряная игла, голосок пронзает стену комнаты. Звук нарастает, словно приближаясь со скоростью света, и будит спящего. Очнувшись, человек недоумевающе мигает спросонья, потом на губах его мелькает улыбка. Еще через минуту бравурная музыка окончательно разрывает тонкую пряжу сна.

Взволнованный бас звучит по радио.

Брих вырывается из теплого объятия постели, — раз, два! — босиком подходит к окну, в которое пробивается рассвет, трет припухшее ото сна лицо, потягивается и зевает.

Снег запорошил жижковские крыши. Какая призрачная белизна! Снег сыплется из серых туч, гонимых ветром, и бесшумно ложится на мостовые и карнизы окон. Следы утренних пешеходов пятнают снежную пелену, но новые снежинки стирают их так же быстро, как мокрая тряпка мел с грифельной доски. Будничный февральский день встает над пологой жижковской улицей. Мальчишка несет от булочника плетеную корзинку; балуясь, он перепрыгивает через скребок привратницы, счищающей снег с тротуара. Почтальон с битком набитой сумкой поскользнулся на мостовой и взмахнул руками, удерживая равновесие. Из ворот дома напротив выползла старушонка в черной шали и спустила с цепочки кривоногого дрожащего пинчера, который тотчас задрал ногу на углу у трактира.

Снег, снег! Бриху вспоминается картинка из школьной хрестоматии, одна из тех, которые таят очарование детства. «Пришел белый конь, занял весь двор» — гласила подпись под картинкой. Помнишь? Мама, мамочка, снег на дворе!

Бас по радио отвлекает Бриха от мимолетного воспоминания. Сколько пафоса! Слышны только отрывки речи — радио за стеной, у соседа Патеры, откуда доносится крик младенца и стук совка о ведро с углем.

Что-то творится? Слушай!

«…Политическая обстановка складывается… пытаются подорвать… В этот ответственный момент… рабочие, крестьяне, все честные…»

Брих вспоминает… Еще вчера за остывшим ужином в трактире, уткнувшись в учебник, он краем уха слышал о затяжной борьбе в правительстве, о том, что несколько министров подали в отставку и еще что-то в этом роде. Тьфу! Эти вечные склоки между партиями усиливаются, повторяются до отвращения. Вариации на ту же тему. Мы уже это знаем! Злоупотребления с текстилем, план Маршалла, — принять или не принять его? — налог на миллионеров… Брих, правда, выписывал «Свободне новины»[5] и иногда просматривал статью, случайно привлекшую его внимание, но, в общем, политическая борьба его мало интересовала. Вернее, совсем не интересовала. Брих объяснял это обилием работы. Человек, который после нескольких лет «протекторатного» перерыва в учении сумел в такой короткий срок закончить юридический факультет, не может разрешить себе торчать на собраниях и препираться с запальчивыми членами разных партий о свободе личности, масариковской демократии, социализме и всех тех истинах, которые Брих и без того считал вполне ясными и давно признанными. Его даже немного раздражала партийная слепота многих его университетских товарищей, желчная злоба одних и твердокаменная убежденность других. Надо же сохранять объективность суждений! Ну, ладно, может, без таких стычек и нельзя, но разве это основание для того, чтобы он, человек, у которого есть и желание и шансы кое-чего достичь в жизни, чтобы еще и он совался со своей ложкой в кипящий котел политических страстей? Особенно сейчас, когда ему надо так много сделать! В бухгалтерии он работает временно, это дело ему чуждо, его, как юриста, хотят перевести в экспортное управление, к этому надо основательно подготовиться, приобрести дополнительные знания, которых он не получил в университете. Международная торговля — сложное дело, а директор экспортного управления Барох возлагает на Бриха немалые надежды. Надо оправдать их. Долголетняя привычка учиться, особенно сказавшаяся сейчас, после пустых лет «протектората», сделала свое дело: ученье вошло в плоть и кровь Бриха, оно стало его коньком, страстью, первейшей необходимостью.

Брих отошел от окна, холод заставил его двигаться. Бр-р-р! Пора заняться неизбежными бытовыми мелочами. Это не так уж неприятно, ибо вносит известный распорядок в его холостяцкую жизнь. Надо соорудить на примусе яичницу, съесть в один присест мизерный месячный паек и запить его горячим чаем; затопить печку и не забыть об утренней гимнастике. Брих снял с крючка стальные гимнастические пружины и начал упражняться. Раз, два! Гимнастику он ввел в свой обиход с тех времен, когда приходилось ночами просиживать над учебниками и мышцам грозила дряблость. Тогда он растягивал три пружины, сегодня уже пять и повторяет это упражнение почти двадцать раз. Так, хватит! Кровь быстрее циркулирует по всему телу и разгоняет сонливость.

Бреясь, Брих гримасничает перед зеркалом: бритва туповата. Холодное стекло отражает длинное лицо под копной каштановых волос, карие глаза глядят испытующе. «Это глупо, — подумал Брих и показал себе язык. — Взгляни-ка, морщинки у глаз! Стареешь, братец!.. Что за вздор! Что значат морщинки, если человеку еще только через три месяца стукнет тридцать лет! Да и вообще…» Тетка, которая иногда приезжает для генеральной уборки холостяцкой берлоги Бриха, до сих пор называет его «парнишка», хотя и проливала слезы умиления на защите его диплома. Тетка, тетушка, вдова почтаря, такая похожая на отца, каким помнит его Брих на пожелтевшей фотографии! Самая любимая родственница! Надо будет навестить ее и купить по дороге кулек ее любимых мятных конфет, подсластить бедную жизнь пенсионерки.

А теперь хватит, пора приниматься за дело. Недельный отпуск сегодня кончается; надо выжать из него все, что можно.

Печка загудела, Брих уселся за стол над раскрытым учебником английского языка для экономистов. Французский он уже сдал на государственных экзаменах, а осенью возьмется за русский. Работы по горло! Брих не намерен останавливаться на полпути, к языкам у него способности. Он погружается в работу, по обыкновению делая обильные выписки, — память у него зрительно-моторная. Сколько он уже исписал и выбросил вот таких полосок бумаги!

Опять голос по радио! Отвлекает, мешает работать! Брих бросает карандаш на стол и, тщетно стараясь разобрать слова, недовольно встает. Какое мне, собственно, до всего этого дело? Зря я трачу драгоценное время!

Подойдя к окну, он увидел на углу Ондру. В зимнем пальто Ондра осторожно шагает по заснеженному тротуару. Почему же он пешком? Обычно он является в черном БМВ, привлекающем внимание всех жижковских мальчишек, они собираются около черной блестящей машины и молча созерцают ее, засунув руки в карманы и обмениваясь взглядами знатоков.

Ондра вошел, не постучав, внес с собой холод улицы, швырнул мокрую шляпу на вешалку у дверей.

— У-у, тут у тебя холодно, дружище юрист!

Не снимая пальто, он развалился в просиженном кресле — значит, забежал только на минутку, — предложил Бриху дорогую английскую сигарету и закурил сам.

— Ну, как? — осведомился Брих после минутного молчания.

— Как? — чуть усмехнувшись, повторил Раж. — Хорошо ли изволили почивать, уважаемый юрист? В городе все вверх тормашками, а он сидит и зубрит. «Я — что! Меня это не касается», не так ли?

— Ты о чем, что министры подали в отставку?

— Вот именно. Вчера наши ушли из правительства. Я говорил с Зуной и думаю, что решающий момент близок.

Брих махнул рукой.

— Покричат, тем и кончится. Очевидно, возрождаются довоенные политические нравы.

— Погоди, не говори глупостей, — прервал его Раж; было заметно, что он не выспался. — Они готовят какой-то спектакль на Староместской. Видно, решили идти напролом. — Он взял со стола учебник и перелистал его, размышляя о чем-то своем. — Не думаю, чтобы наши были такими баранами и попались на эту удочку, — продолжал Раж вслух. — Мы хозяева положения и действуем обдуманно.

— Ты слышал радио?

— Оно против нас, черт его дери.

Настойчивый детский плач у соседей врезался в утреннюю тишину. Раж встал, поглядел в окно на разгулявшуюся метель и потер руки.

— Изрядный мороз! Эта стужа для нас как по заказу, они там отморозят себе морды. Февраль не время для революций, об этом вы забыли, господа. В цивилизованных странах политика не делается на улице. Они заставят своих людей померзнуть на мостовой, а решится все в конце концов возле батарей центрального отопления. Наш народ не таков, и кучка фанатиков…

— Хочешь чаю?

— Не беспокойся. Пойдем-ка лучше поглядим, что творится. Кстати, мне нужно позвонить Ирене, я сегодня не ночевал дома. Почему ты не показываешься у нас? Мы не виделись с того дня, как ты получил диплом. Только не уверяй, что вечные занятия мешают тебе даже снять телефонную трубку…