Классически квантованный кошмар - Чарльз Шеффилд

Как утверждала теория Джермани, от парадоксов можно разом отделаться, если пространство-время определенным образом квантовано. Притом, якобы, принципиально осуществим решающий эксперимент, способный подтвердить или опровергнуть эту теорию. (До тех пор ее можно считать не более, чем замечательной гипотезой.) По счастью, современный уровень технологии как раз допускал проведение подобного эксперимента – не больше, но и не меньше. Для него требовалось протяженное, прочное и минимально гравитирующее сооружение. Единственным известным физическим телом, которое удовлетворяло этим требованиям, была «СГ».

Пресса усматривала некоторую иронию в том, что Джермани использует детище Томаса Мэдисона, дабы установить истину, на которую тот наверняка обрушил бы проклятия. Ибо в своих проповедях Мэдисон называл науку греховным заблуждением и орудием Сатаны.

Правда, несмотря на весь свой талант добытчика, Джермани не смог бы ни купить, ни даже арендовать «СГ». Но после смерти Мэдисона власти задним числом обложили его имущество налогом и потребовали от Церкви миллиарды. Денег у нее не оказалось, так что те из высшего духовенства, кто не угодил в тюрьму, по праву считали себя везунчиками, а имущество было конфисковано правительством Соединенных Штатов. Однако станция оставалась практически недосягаемой, и потому на самом деле не имела ценности. Ее орбита, приемлемая для автоматических кораблей, не подходила для пилотируемых.

Вильфредо Джермани обратился к правительству с весьма дельным предложением – взять «СГ» на полгода напрокат вместе со всеми причиндалами и провести там свой знаменитый опыт. Станция останется собственностью правительства, а все открытия и изобретения, которые появятся в процессе работы, будут принадлежать и правительству, и Джермани. Кроме того, оно получит часть доходов от продажи прав на освещение события информационными агентствами и телекомпаниями. А впридачу Джермани брал на себя оплату экспериментального оборудования и доставки. В общем, выгодное, или уж во всяком случае беспроигрышное, дельце.

Однако для нас, непосредственных участников, его беспроигрышность была куда как менее очевидна. Работать-то предстояло с мощнейшим и очень концентрированным импульсом энергии (в конкретные детали я не вдавался), и Джермани недвусмысленно дал нам с Мак-Коллэмом понять, что второй веской причиной вынесения эксперимента в открытый космос являлась непредсказуемость возможных физических эффектов.

Эксперимент должен был начаться во время пролета «СГ» над территорией Штатов. Помимо нас самих с нашей аппаратурой, за ним при помощи камер, направленных в небеса, собирались следить телекомпании почти каждого крупного города – как я подозревал, не столько желая получить зримое доказательство результата, сколько в надежде на непредвиденный эффект, сопровождаемый грандиозным фейерверком. Катастрофы куда занимательней успешных научных экспериментов.

Мы же часа за два перед долгожданным моментом получили доказательство способности нашего обиталища преподносить новые сюрпризы.

Мак-Коллэм как раз завершал генеральную проверку, гоняя систему на холостом ходу и увеличивая нагрузку. Вдруг, когда мощность достигла максимума, внутри станции стали глохнуть, а потом и вовсе пропали все звуки. Мы перестали слышать даже себя. И тогда, в этой сверхъестественной тишине возник шепот. Он звучал отовсюду и ниоткуда, словно воздействовал прямо на слуховой центр мозга, громкий ровно на столько, чтобы можно было разобрать слова: «Мне отмщение, – говорит Господь, – и Аз воздам».

Разумеется, мы знали, что это записанный на пленку голос Т.Мэдисона, как знали и то, что его Бог был суровым ветхозаветным Богом – мстительным божеством жестокого правосудия и беспощадной справедливости. Слова «Мне отмщение…» следовало бы начертать девизом на знамени мэдисоновской Церкви; они звучали лейтмотивом всех его проповедей и энциклик. Друг Людей окончательно и бесповоротно определил участь неверующих – гореть им всем в адском пламени, гореть вечно и без всякой надежды на спасение. И, как ни странно, именно этот его ад, нарисованный в самых ужасающих и отвратительных подробностях, оказался одной из притягательнейших сторон Церкви Христа-Вседержителя. А непрерывный поток писем, стекавшийся к пастырю от творчески мыслящих пасомых, существенно пополнял реестр адских мук, внося неоценимый вклад в Живое Учение.

Враги издевались над Мэдисоном, клеймили его чудеса, обзывая дешевыми мистификациями и бутафорскими трюками. Легко же им было отмахиваться, уютно сидя перед телевизорами, а здесь, на станции, услышав этот тихий, зловещий шепот…

Да, пожалуй, все мы малость струхнули, и трепетали, пока Мак-Коллэм не сумел выделить и обесточить нужную цепь. Однако об отсрочке эксперимента не могло быть и речи. Как сказала бы Селия, скорей два фермиона окажутся в одном состоянии, чем папа Джермани нарушит обещание. Час назначен, и представление состоится в любую погоду.

Шеф срежиссировал действо, словно трехактный балет с собственной персоной в главной роли. Селия получила вторую роль; выход на подмостки остальных не планировался. Строго велев «смотреть в оба», Джермани сослал меня в распределительную. Поскольку смотреть там было особенно не на что, я сообразил, что следующие четыре часа просто не должен появляться возле видеокамер. Это меня вполне устраивало – я заранее решил, что во время эксперимента начальству будет не до меня, обо мне и не вспомнят, а я как раз успею обернуться со всеми намеченными делишками.

Итак, удалившись в электрощитовую, я начал ждать, а минут за сорок до момента «ноль», бросив вверенный пост, двинулся вдоль большой оси «СГ» в ту часть станции, где предположительно находились лишь бесполезные для нас хранилища всякой всячины. Пройдя метров двести, я оказался перед переборкой с тройной обшивкой. За нею не полагалось быть ничему, кроме вакуума, но я имел на этот счет особое мнение. Силовые кабели, упрятанные в вентиляционную шахту, уходили куда-то дальше сквозь толстую металлическую стенку. Не могли же они вести в ничто.

Каких-нибудь пять минут – и я нашел потайную кнопку. Под действием автоматики половина переборки скользнула в сторону, открыв округлое отверстие шести футов в поперечнике. Покидая щитовую, я облачился в скафандр, но он не понадобился. Проход вел в отдельный блок помещений, заполненных нормальным воздухом. Из-за разной освещенности частей «СГ» в них обычно бывала разная температура. Разброс достигал огромных величин, да еще она резко менялась при изменении ориентации станции относительно Солнца. Здесь же при помощи всюду понапиханных тепло-кондиционеров поддерживалась постоянная температура на двадцать градусов выше точки замерзания.