Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

еще одно дело. Бригадира из первой тракторной послали мы лечиться. Бригада единогласно назвала своим бригадиром Черпалина Федора Акимовича. Думаю, утвердим эту кандидатуру. Человек он, правда, молодой, но энергичный. К тому же комсомолец.

Члены правления удивленно переглянулись. Кто-то бормотнул что-то невнятное, но проголосовали единогласно.

Мать сердилась, была недовольна, что сына избрали бригадиром. Федор и раньше отличался упрямством и строптивостью, а теперь и совсем сладу с ним не было. Утром перекусит на ходу, хлоп дверью и был таков. И с обедом никак к нему не приноровиться. А ведь у нее тоже своя работа в колхозе. По вечерам стал все позже и позже приходить домой. «И как это родители позволяют своим дочерям до глубокой ночи миловаться с парнями», — ворчала мать, когда Федор тревожил ее сон.

— Знаешь, Федь, женись поскорей. И девчатам спокойней будет, да и я смогу отдохнуть наконец… — сказала она как-то.

— Всему свое время, — буркнул Федор. — А насчет девчат — тут вы, маманя, мимо цели стрельнули. Не знаете, что ли, какая у меня работа теперь? И еще вам скажу, чтоб Федькой больше ни-ни. Нет Федьки. Кончился. И сопляку этому, Вовке, закажите, да крепко, а то отлупцую его, пускай потом не жалуется.

Да, времени для девушек у Федора не было. Каждый вечер то совещание, то инструктаж, то комсомольское… У агронома (он же парторг) масса разных наставлений, указаний — голова пухнет.

Вот сегодня уж наверняка, думал он, обойдется, выпадет свободный вечер. Но дудки! Надо заключить договор соцсоревнования с третьей бригадой. Весь вечер просидели, ломая головы над составлением договора, чтобы соревнование было не пустой формальностью. А Валя? Боже мой! Неужели уже неделя, как не был у нее? А она-то… О чем только, наверное, не думает.

А Валя Родникова и впрямь вся извелась. Может, он в другую влюбился, этот милый дурашливый Федюшка. Что в самом деле произошло? Уже целую неделю нет и нет его! Девушки и молодухи у колодца пересмеиваются: «Федька Черпачок, слыхали, бригадир, хи-хи-хи». Ну и что? Разве из-за этого он не должен больше приходить к ней? Тракторист ли, бригадир ли, да кем бы Федя там ни был, он прежде всего ее любимый, и все тут. И знать она больше ничего не хочет. А его нет и нет. Иногда, когда сердце от тоски будто из груди выскочить хочет, накинет Валя полушалок, выбежит за ворота, но… Безутешная пустота! Затаит свою печаль и грустная вернется в избу.

— Не заболела ли? — в который раз спрашивает мать. Значит, заметила ее настроение. Ой, влечет ее, сил нет, как влечет к этому парню! Раньше она и представить себе не могла, что так сильно, так безмерно можно полюбить.

Еще года не прошло, как Федя яблоками девчат угощал. Всех угощал. И как-то вдруг, сам сейчас не поймет, как это случилось, обнаружил, что Валя Родникова совсем не такая, как остальные. Свежа, румяна, как то яблоко наливное, только что с ветки сорванное. И весь мир в ней одной сфокусировался… Валя вздрагивала от жаром пышущих слов Феди и в каждой клеточке своего тела ощущала блаженное, неизведанное доселе чувство. Когда позже подружки говорили ей, что Федя в общем-то не очень красивый, рыжеват, веснушки, она твердо отвечала: «Ну и что, а все же он лучше всех!»

Как неизмеримо долго тянулся для них день. С каким нетерпением ждали они вечера, чтобы встретиться и в сотый раз нашептывать друг другу слова любви. А теперь неделя прошла. Подумать только — целая неделя. Нет, такое дольше вынести невозможно.

Наконец-то… Точно! Слабый, еле различимый стук, как будто птичка клювом в окно стучит. Но чуткое ухо Вали уловило его. А острый глаз узнал сразу в глубоких вечерних сумерках родной силуэт. У Вали моментально улетучилась досада, забылись все слова упрека, которыми она хотела встретить Федора, обвинения в черствости, в неверности даже. Они берутся за руки и, оглянувшись, быстрыми шагами направляются в проулок между садами, привычным путем идут к речке и вдоль берега, где длинные прутья вербы уже усажены серенькими пушистыми комочками и дышат пряным весенним ароматом. И только тут наедине вновь всплывает вся тоска, печаль, обида, все пережитое в эти дни.

— Ну почему? — всхлипывает Валя. — Почему ты?.. Разлюбил? — Больше у нее нет слов, глаза утопают в слезах. — Люди говорят… ты за… счетоводкой в конторе… ухаживаешь.

— Глупышка ты, моя милая, клянусь тебе… — шепчет Федор.

Должна же она понять, что не может он, как раньше, как все другие парни, стоять с девушкой за углом, шутить, шептаться, миловаться. Ведь он теперь… у него ответственность. Но пусть она не беспокоится — любовь его не померкла, не поблекла.

— Валюша, сердце мое, звездочка моя, да за кого ты меня принимаешь? Чтобы я… Чтобы тебя?..

Сколько горячих, сколько убедительных слов у любви! Валя верит им, льнет к Феде, ласкает его, потому что каждое слово его свято, потому что иначе и быть не может.

— Ах, Федя, — молит она при расставании, — брось ты эту должность, будь как и прежде, самым обыкновенным.

— Нельзя, милая, не могу, звездочка моя вечерняя. Мне доверили… должен я.

…Когда Федор спешил рано утром на бригадный двор, где дел было всегда невпроворот, где шла в полном разгаре подготовка к весенней страде, голова гудела от дум, сомнений, надежд. Он то бодрился, то переживал за какое-то вчерашнее упущение и каждый раз внушал себе, что не должен ронять комсомольской чести. Первый бригадир-комсомолец в колхозе — это что-то значит. Тут держи, брат, ухо востро! Федор понимал, есть в колхозе такие, кто с удовольствием станет раздувать каждый его промах. Даже в своей бригаде. Сашка, например, или тот же Тимоха. Уязвленное самолюбие: подумаешь, мол, бригадир, подчиняться Черпачку? Молокосос еще, а туда же — распоряжаться.

Федор знал настроение своих товарищей по бригаде. Большинство трактористов воспринимали его указания и замечания как должное. Он — бригадир, ему и распоряжаться. Но кое-кто протестовал. Однажды Федор уловил слова, сказанные Александром. Тимофею: «Ишь ты, он еще недоволен моей работой, придира!»

С пожилыми, опытными трактористами Федор разговаривал почтительно, советовался, знал, что опыта у него самого мало и что надо его набираться у других. Он даже заходил к ним домой после работы, когда одолевали сомнения.

Это приносило свои плоды. Если кто-либо из строптивых упрямился, глядишь — другой урезонивал: «Он бригадир. Дело говорит. Разве мы не сами его избрали?..»

Федор прямо-таки страдал от боязни, что сможет что-либо важное упустить или сделать не так. Поэтому суетился пуще прежнего. Даже во сне иногда вскрикивал,