Гремучая смесь - Наталья Тимофеева

Вернувшись на сеновал и развалившись, как ему хочется и как ему удобно, Иван принялся думать и рассуждать о своем счастье, которого у него было настолько много, что любой другой парень его возраста, а то и степенный уже мужик, могли бы только позавидовать.

Самое первое счастье, не в смысле, что на первом месте в жизни, а то, что сейчас ближе всех других счастий находилось, посапывало тут же, рядышком. Счастье это, в лице односельчанки, Марьи, было счастьем совсем недавним, но уже не в первый раз счастьем. А если счастье это не первое, не в первый раз, а раз во второй или третий, то это уже как бы не счастье, это уже что-то другое, наверное, собственность, так что-ли. Правда, Иван не собирался делать из Марьи свою собственность на веки вечные, еще чего!

На сеновале очень удобно было размышлять и думать: делать никто ничего не заставляет, а самому делать ничего не хочется, да и нечего делать, пока что. Вот проснется Марья, тогда и дело появится, причем, дело неотложное, а пока что можно и о счастье подумать.

Ведь счастье, оно как самый драгоценный подарок и горячо любимая жена одновременно. Постоянно хочется что на него, на подарок этот, драгоценный, что не нее, жену, горячо любимую, смотреть, трогать их, улыбаться и самое главное, думать о них, думать много и долго, до бесконечности.

Самым главным счастьем, из всех счастий ему принадлежавших, наверное, было счастье, что он молод, лицом хоть и не красавец, но и лешим назвать ни у кого язык не повернется. Что силушки в нем столько, что он и сам не знает, сколько ее в нем есть.

И очень даже важно, что у этого счастья, другое счастье имеется. Оно ведь как иногда бывает, дана человеку сила, бывает, что много ее дадено, а вот распределена она по этому самому человеку, неравномерно.

Бывает, что вся сила эта только в голове и находится, а про другие части тела совсем позабыла, мол, ни к чему они, ей и в голове хорошо. А в результате, человек от такой неравномерности страдает. Да, читать-писать он умеет, бывает, что хорошо умеет. Да что там, бывает, даже арифметике знает: вычисления там всякие разные и даже формулы. Книжек много, всяких разных читает и даже на пианине играть может, а что толку?

Силы, которые у него в организме располагаются, они только в голове расположены, а в других частях тела их днем с огнем не сыщешь. Если, положим, тот же гвоздь надо забить или конскую упряжь починить и поправить, спрашивается, помогут тебе вычисления арифметические и книжки умные, названия которых никто не знает? Конечно не помогут! Вот и получается, читай и вычисляй дальше, а гвоздь не забит и упряжь не чинена.

Ладно, с гвоздями и с лошадями этими, тут, если силы в тебе только в голове располагаются, выход завсегда найти можно. Самый простой выход, заплати человеку, у которого силы для гвоздей и лошадей имеются, и он тебе все сделает, да еще благодарить будет за то, что ты, дурак, деньги на ветер выбрасываешь, а они, деньги эти, прямиком в карман этого человека и попадают.

А как, предположим, поступать, кода девка рядом, ну, барышня, по-ихнему? Оно конечно, танцы всякие, музыки и французские языки, вещи очень хорошие и до поры до времени, незаменимые. Ну поплясал ты, музыку поиграл, по-французски поговорил и в результате очаровал барышню, да так, что сил у нее больше терпеть, совсем нету. Дальше что, спрашиваю? Ведь дальше никакие музыки с французскими языками не помогут, дальше силы нужны, а сил-то и нет, они все в голове располагаются и в другие части тела проистекать наотрез отказываются. Что, опять человека, силами этими обладающего, просить и деньги за это платить? А что, не смейтесь только, некоторые так и делают.

Иван хорошо знал о таких подробностях, потому что пару раз его самого просили силу ту, которая единственная нужна, применить. Иван применял, а что тут такого? И удовольствие какое-никакое, и деньги заплачены.

А бывает, что силы человеку даденные, только в руках располагаются, а что выше, что ниже рук этих находится, там их, тоже, ни капельки нету. Наоборот тоже бывает, силы, располагаются исключительно только в тех местах, которые ниже рук находятся и которые в полный голос называть, стыд и срам сплошной.

У Ивана же, с распределением сил по организму, был полный порядок. Большая, даже можно сказать, могучая сила, от рождения ему даденная, была расположена по Ивану равномерно и так мудро, что ни голова, ни руки, ни то, что обычно срамными словами называют, на недостаток силушки этой не жаловались, всем хватало.

Пусть Иван и не знал как по-французски говорить, зато нашей грамоте довольно-таки хорошо знал, читать-писать, так вообще умел, почти свободно. Тоже самое можно сказать и про арифметику. Не знал и не знает Иван формул каких-то там мудреных, которых на самом деле не существует. Их специально придумывали, чтобы народ обманывать и бездельничество свое за этими формулами прятать. Они ему нужны?! Нужны, точно также, как говорить по-французски! Он что, в профессоры собирается или в ту самую Францию ехать? Еще чего! Ему и здесь, на своей земле и не в профессорах хорошо. И на то, что ниже рук, у Ивана силушки было достаточно, вон, подтверждение тому рядом лежит, посапывает.

Вот и получается, главное счастье Ивана это: молод и недурен собой. Не дурак, деньги считать умеет и цену им знает. Руки на месте, а значит и денежки в его карман дорогу знают и идут в него с удовольствием. Опять же, от девок, да и не только от девок, от баб тоже, почитай, что отбоя ни днем ни ночью нет и опосля, все довольные.

Наверное, это Иван так думал, вот оно самое главное счастье, которое у него есть. Есть-то оно есть, но уж больно скучно как-то получается. Выходит, что раз это есть, то больше ничего в жизни и не надо, так что-ли? Скучная жизнь тогда получается, а на скучную жизнь Иван несогласный был, потому что скучная жизнь, она жизнь несправедливая, как будто тебя обокрали. Получается, если это счастье есть, и оно самое главное, то других счастий нет вообще, гол как сокол, насчет других счастий Иван, так что-ли?

Додумавшись до такого, Иван недовольно повернулся на бок, нет, просто так он от счастья отказываться не собирался, не бывает лишнего счастья и принялся дальше думать.

Только глупый человек в первую очередь думает о своих бедах и несчастьях, как будто милее и дороже их, в его жизни ничего нету. Иван же не был глупым человеком, потому и думал исключительно о счастье, а о бедах и несчастьях совсем не думал, как будто их у него вообще не было. А может и не было, поди, проверь.

Все-таки, скорее всего, не было у Ивана на тот момент в жизни ни бед, ни тревог и вот почему. Когда человек даже о своем счастье начинает думать, а у него бед и печалей полным полно, то ничего из этого путнего не получается. Беды и печали эти, они такое мерзопакостное свойство имеют, что всегда лезут поперед всех и другим думкам никакой дороги к голове не дают.

Да что там говорить, такого человека за версту видно. Рожа, как будто шмеля проглотил, скукоженый весь и глаза навыкате. К такому и подходить страшно, потому что, хоть он сейчас и пытается о счастье думать, ненароком пришибить может.

Иван же был человеком без сомнения умным, поэтому беды и печали в его жизни и не водились, а если вдруг и появлялись, то надолго не приживались, счастье их прочь прогоняло. Поэтому думалось Ивану о своем счастье легко и приятно. Даже не думалось, по-другому все. Как будто кто-то, рядом с Иваном стоящий, о счастье его всем рассказывал, а Иван просто все это слышал, так правильнее будет.

Жил Иван один-одинешенек. Счастьем это конечно не назовешь, но ничего не поделаешь, так оно получилось. Мать свою Иван совсем чуть-чуть помнил, а отца не помнил вообще. Люди говорили, мол, как ушел его отец в город, на заработки, так и сгинул, да так сгинул, что больше его никто не видел. А мать, мать все больше болела, а однажды взяла и померла, Бог, значит, прибрал.

Остался Иван один-одинешенек. Родни, как выяснилось, у него не было. А может где и была, да только не захотела лишний рот к себе в дом брать, кормить-поить да воспитывать. Воспитали Ивана добрые люди, всем миром, то есть, почитай, всей деревней.

Забота общества об Иване была ясна и понятна, как то, что завтра вторник будет. Придет время, вырастет Иван, будет кого от деревни в солдаты отдавать, своих-то сыновей жалко, да и при хозяйствах они все, а этот так, перекати-поле, ни родни, ни, вообще ничего за душой нету.

Сначала определили Ивана в подпаски, а потом и в пастухи. Только изначально обществом ошибка была допущена серьезная, за что общество после и поплатилось, причем, поплатилось сполна. Определили Ивана приглядывать за барской скотиной. Сначала за козами да овцами, а потому уже и за коровами.

И все вроде бы хорошо: Иван рос, сил набирался, стадо тоже набиралось сил и бока нагуливало, и все были довольными. Отцы смотрели на своих сыновей, ровесников Ивана, с любовью и надеждой: «Вот и славно, что Иван этот у нас в деревне есть, один-одинешенек и никому ненужный. Придет время, отправится Иван этот в солдаты, службу государеву служить. А ты, сынок, в солдаты не пойдешь, скажи спасибо Ивану. Спасибо за то, что нет у него ни единой родной души на белом свете и что никому он не нужен, ну разве что царю-батюшке, и то, не иначе, как в солдатах. А ты, сынок, вырастешь, сил наберешься и будешь мне верным помощником. Летом в поле, где работы, работать, не переработать, а зимой в городе. Там тоже работы много и за нее деньги платят, так-то. А потом женю тебя, отделю, все честь по чести, и станешь ты справным хозяином, таким как я, а то еще лучше. Так и будешь жить, как я живу и как деды-прадеды твои жили».