Развод. В логове холостяка (СИ) - Ксения Хиж

- Что? – мотаю головой, не веря ушам. – Ты спятил? Да как вам не стыдно?! Не трогай меня!

Снова отмахиваюсь, делая шаг назад.

- Я прав, а ты просто сейчас унижена. Не должна была узнать так… Но ты поймешь все, не сомневаюсь.

- Да пошел ты к черту!

- К черту пойдешь ты, если не заткнешься! Тебе ясно? – Серафим хватает меня и трясет как куклу, да с такой силой, что я больно ударяюсь о стену затылком.

В его глазах полыхает ярость, ненависть, отвращение.

В моих только застывшая боль…

- Ясно, - роняю тихо и убираю от своей шеи его руку. – Еще раз тронешь меня или замахнешься…

- И что? И что тогда?

Я молчу.

Не знаю что. Сама пока не знаю.

Я растоптана, и он прав, унижена.

- Молчишь? Вот и молчи, поняла?! Катись на свои гастроли и подумай там хорошенько о своем поведении.

Он с силой вжимает меня в стену, замахивается, я интуитивно жмурюсь, кусая губы.

- Давно надо было от тебя избавляться! Обуза! Жизни с тобой никакой нет!

В ушах гул от его удаляющихся шагов, а перед глазами сцена его измены…Мне от стресса казалось, что я убежала сразу же, но нет, память воспроизводит то, что успела за считанные секунды увидеть.

… Как низко. И мерзко. И больно.

Он неуклюже спрыгивает с нее, я вижу ее раздвинутые чуть ли не в шпагате ноги, его…

Отвожу взгляд, прикрывая ладонью рот. Меня тошнит. От этих видов. От его голоса. От ее рыданий. Как быстро из нее полились слезы, сменяя стоны.

Моя Мила. Моя крестница.

Мой Серафим. Мой муж, мой первый мужчина.

- Полина-а-а! – стонет он громко. Зло. Едва ли не раздосадовано. – Какого хрена ты здесь делаешь?

Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в дверной косяк.

Мы же Милочку растили как дочь…

Мои руки дрожат, я не могу вымолвить и слова.

У меня на днях начало гастрольного тура. Мои пальцы живут по двадцать часов в сутки на клавишах пианино. Я и симфонический оркестр одно целое последние пять лет. Мне скоро всего сорок, но я уже чуть ли не мировая знаменитость. А все потому, что с пяти лет жила черно-белыми клавишами и нотами. А первой яркой вспышкой в этом единении с музыкой стал он. Встреча с ним изменила мир, перевернув его с ног на голову и только тогда я, наконец, поняла, что мир не ограничивается оркестром, что есть еще и любовь.

Он был нежен и тактичен, внимателен. Я дикая до отношений и секса всего стеснялась. Но всеобщее одобрение, радость родителей, и его тихий шепот ободрял и успокаивал. И я с радостью вышла за него замуж и подарила всю себя в первую брачную ночь.

Давай, Серафим, заговори мне уши. Клянись в любви. Умоляй. И я поверю?..

Он резко схватил меня за локоть и буквально вытолкнул за дверь. На нем уже плавки, но член все так же возбужденно выпирает. А крестница не ревет, а лишь скомкав на своем теле платье, смотрит горящими глазами. И улыбается!

- Мне больно! Что ты делаешь? Отпусти!

Я вырываюсь, но он лишь сильней трясет меня как куклу. И шепчет со свистом, обдавая меня лютым, выжигающим до костей жаром:

- Закрой глаза и забудь. Катись, дорогая моя, в свой тур. А когда вернешься, хорошо подумав там о своем поведении, все будет как прежде, слышишь?

Что??? Как прежде? Подумать о чем? Мне о моем поведении?!

- Да ты с ума сошел?! – Шиплю я в ответ, старательно сдерживая слезы. – Ничего уже не будет! Ты мне противен!

- Ой, да успокойся ты, не строй из себя обиженную овцу! Иди!

Он подтолкнул меня к лестнице, улыбнулся.

Я все же всхлипнула, развернулась и на дрожащих ногах бросилась прочь.

… И вот теперь я снова бегу, не разбирая дороги.

Меня кто-то окликает, наверное, свекровь, но я выбегаю во двор. Машина мужа стоит у ворот. Подбегаю к ней и дёргаю за дверную ручку. Она открыта, он никогда не ставит ее на сигнализацию в доме матери.

Завожу двигатель с кнопки и вытерев от слез глаза, жму на газ.

Куда угодно, только чтобы не видеть их лиц!

Машина набирает сотку за несколько секунд. Держу руль крепко, но слезы застилают глаза. Фары выхватывают из темноты глянцевое полотно влажного после дождя асфальта, ели, что ровными рядами бегут вдоль дороги.

Ничего не соображаю. Абсолютно. Внутри все горит и плавится. Мне так противно и тошно, так мерзко, словно меня запачкали. Физически ощущаю, как черная липкая грязь их измены скользит по моей коже змеей, превращая меня в сосуд боли.

Раненное сердце кровоточит и с каждым новым всхлипом превращается в камень.

Я обманывалась, когда считала, что у меня идеальный брак.

Обманывалась, когда думала, что если у меня не будет своих детей, то Мила все равно мне как дочь, хоть какое-то утешение.

Обманывалась всегда – вся моя жизнь была иллюзией счастливой жизни.

Резко притормаживаю, сворачивая на дорогу, ведущую к горам. Там нехилый серпантин, и к нему я всегда относилась с опаской, но сейчас меня ничего не страшит.

Все самое страшное уже случилось.

Моя семейная жизнь рухнула.

На ее осколках и раздробленных кирпичах я стою, склонив голову. На мне черный саван обиды и сожаления. Горечи. И единственное мое спасение теперь, как, впрочем, и всегда – музыка.

Включаю радио, но там одни помехи. Салон разрезает шумом, и я вздрагиваю, когда с неба обрушивается ливень.

Гроза освещает небо яркими кривыми полосками.

Нажимаю на газ, машина рычит и плавно поднимается по серпантину все выше. Там, за горой будет спуск, а там уже и до трассы недалеко.

Зачем и куда еду – не знаю. Остановлюсь в каком-нибудь придорожном отеле. Но домой я точно возвращаться не буду. Да и нет у меня уже этого дома, они его замарали своей любовью.

На гастроли я из гостиницы уеду. Главное пережить эту ночь и не сойти с ума.

Спустя какое-то время вижу в зеркало заднего вида мелькающие фары. Дорога узкая, и меня кто-то догоняет.

Жмусь к высокой скале, пропуская машину, но та притормаживает и рыча, почти толкается в меня. Давлю на газ. Незнакомец слепит меня дальним светом. Ругаюсь. Щурюсь. Что это за ненормальный?!

Снова прижимаюсь к обочине, давая ему место