Описательная психология - Вильгельм Дильтей

Если объединить все определения, последовательно данные относительно такой описательной и расчленяющей психологии, то в результате выяснится значение, которое имело бы разрешение этой задачи также и для объяснительной психологии. В лице психологии описательной она бы обрела прочную дескриптивную опору, определенную терминологию, точные анализы и важное подспорье для контроля над ее гипотетическими объяснениями.

ГЛАВА ВТОРАЯ РАЗЛИЧИЕ ОБЪЯСНИТЕЛЬНОЙ И ОПИСАТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Различение объяснительной и описательной психологии не ново. В истории современной психологии неоднократно повторялись попытки проведения двух взаимно дополняющих способов трактовки ее. Христиан Вольф видел в отделении рациональной психологии от эмпирической особую заслугу своей философии[ 3 ]. На его взгляд, эмпирическая психология представляет собой опытную науку, дающую познание того, что происходит в человеческой душе Она может быть сравнима с экспериментальной физикой (Нем. Логика, § 152). Она не предполагает рациональной психологии, как не предполагает вообще никакой другой науки. Наоборот, она служит для проверки и подтверждения того, что априорно развивает психология рациональная (Psych. emp. §§ 1, 4, 5). Рациональную психологию Вольф называет также объяснительной (Ps. rat. § 4). Опытным обоснованием ее является эмпирическая психология. При поддержке ее она априорно развивает из онтологии и космологии то, что возможно благодаря человеческой душе. И подобно тому, как она в эмпирической психологии имеет свою опытную основу, она в ней же находит и свой контрольный орган (Ps. emp. § 5). Кант, правда, доказывал невозможность рациональной психологии, – тем не менее из вышеприведенных положений Вольфа уцелело ценное ядро в виде различения между описательным и объяснительным методом, а также признание того, что описательная психология является опытной основой и контрольным органом для психологии объяснительной.

В гербартовской школе Теодор Вайц впоследствии развил это различение в современном смысле. В вышедшей в 1849 году "Психологии как естественной науке" он дал определение метода этого труда, по которому данные в опыте психические явления объясняются посредством соответствующих гипотез; таким образом, он первый в Германии обосновал объяснительную психологию по современному естественнонаучному образцу; затем в 1852 году в Кильском Ежемесячнике он предложил наряду с этой объяснительной психологией план психологии описательной. Различение это он обосновал существующим в познании природы разделением наук описательных и теоретических. Описательная психология, соответственно наукам об органической жизни, располагает следующими методическими вспомогательными средствами: описанием, анализом, классификацией, сравнением и учением о развитии; ей предстоит особо развиться в сторону сравнительной психологии и учения о психическом развитии. Объяснительная или естественнонаучная психология оперирует материалом, доставляемым ей психологией описательной; на нем она исследует общие законы, управляющие развитием и течением психической жизни, и она же устанавливает отношения зависимости, в которых душевная жизнь находится к своему организму и к внешнему миру; таким образом, она состоит из объяснительной науки о душевной жизни и из науки о взаимоотношениях между этой жизнью, организмом и внешним миром, – ныне мы бы назвали ее психофизикой. В заключение Вайц констатирует: "Ясность научной обработки существенно зависит от того, насколько резко и точно будет проведено разделение задач, и насколько его станут придерживаться". Его большой труд об антропологии первобытных племен составлял часть задуманных им тогда работ по описательной психологии. В недрах той же гербартовской школы этим разделением пользовался также Дробиш; наряду со своей математической психологией он поставил образцовую эмпирическую, описательная часть которой сохранила свою ценность и поныне.

Таким образом, Вайц не только придерживался взглядов Вольфа, но также сделал, вследствие выделения метафизического элемента из объяснительной психологии, некоторые важные успехи в определении отношения обоих видов изложения между собой. Он установил, что элементам объяснения, из которых исходит естественнонаучная психология, присущ гипотетический характер, и он даже высказал мысль, согласно которой объяснительная психология в состоянии "лишь указать возможность того, что посредством взаимодействия данных элементов, по общему закономерному плану, образуются именно такие сложные психические явления, какие мы обнаруживаем в себе путем наблюдения" (Psychol. S. 26). Он также предвидел уже чрезвычайное расширение вспомогательных средств описательной психологии: сравнительное изучение, пользующееся, как материалом, душевной жизнью животных, первобытных народов, душевными изменениями в связи с прогрессом культуры, словом, историей развития индивидов и общества. И не оглядываясь больше на учебники гербартовской школы, он смело пустился в плавание по открытому морю антропологии первобытных племен и необозримой истории религий, – отважный и настойчивый открыватель новых путей, которого, однако, безвременно постиг конец, иначе он бы приобрел наряду с Лотце и Фехнером совсем иное влияние в истории современной психологии, нежели то, какое выпало на его долю.

На мой взгляд, дальнейшее преобразование отношения между описательной и объяснительной психологией, выводящее за пределы, указанные Вайцем, необходимо с двух точек зрения.

Объяснительная психология возникла из расчленения восприятия и воспоминания. Ядро ее с самого начала составляли ощущения, представления, чувства удовольствия и неудовольствия, в качестве элементов, а также процессы между этими элементами, в особенности процесс ассоциации, к которому затем присоединялись, в качестве дальнейших объяснительных процессов, апперцепция и слияние. Таким образом, предметом ее вовсе не являлась вся полнота человеческой природы и ее связное содержание. Поэтому я в то время, когда эти границы объяснительной психологии выступали еще резче, чем теперь, противопоставил ей понятие реальной психологии (статья о Новалисе, Прусск. Ежегодник за 1865 год, стр. 622), описания которой должны были передать всю ценность душевной жизни и обстоящие в ней связи, и притом не только по форме, но и по содержанию. К этому содержанию относятся факты, сопротивления которых не могло до сих пор преодолеть самое убедительное расчленение. Таково в жизни наших чувств и инстинктов стремление к сохранению и расширению нашего "я" в сфере нашего познания – характер необходимости некоторых положений, а в области наших волевых действий – долженствование и появляющиеся в сознании абсолютные нормы. Необходима психологическая систематика, в которой могла бы уместиться вся содержательность душевной жизни. И в самом деле, могучая действительность жизни, какою великие писатели и поэты стремились и стремятся ее постичь, выходит далеко за пределы нашей школьной психологии. То, что там высказывается интуитивно, в поэтических символах и гениальных прозрениях, – психология, описывающая всё содержание душевной жизни, должна в своем месте попытаться изобразить и расчленить.

Наряду с этим приобретает значение для того, кого занимает связь наук о духе, еще и другая точка зрения. Науки о духе нуждаются в такой психологии, которая была бы, прежде всего, прочно обоснована и достоверна, чего о нынешней объяснительной психологии никто сказать не может, и которая вместе с тем описывала бы и, насколько возможно, анализировала бы всю мощную действительность душевной жизни. Ибо анализ столь сложной общественной и исторической действительности может быть произведен лишь тогда, когда эта действительность будет сначала разложена на отдельные целевые системы, из которых она состоит; каждая из этих целевых систем, как хозяйственная жизнь, право, искусство и религия, допускает тогда, благодаря своей однородности, расчленения своего целого. Но это целое в такой системе есть не что иное, как душевная связь в человеческих личностях, в ней взаимодействующих. Таким образом, она, в конце концов, является связью психологической. Поэтому она может быть понята только такой психологией, которая заключает в себе анализ именно этих связей, и результат такой психологии пригоден для теологов, юристов, экономистов или историков литературы только в том случае, если в опытные науки о духе не проникают из этой психологии элементы недостоверности, односторонности, научной партийности.

Очевидно, обе изложенные точки зрения находятся во внутреннем взаимоотношении. Рассмотрение самой жизни требует, чтобы вся неискалеченная и мощная действительность человеческой души проявилась целиком, от своих низших до своих высочайших возможностей. Это входит в состав требований, которые психология должна предъявлять сама к себе, если она не желает оставаться позади опыта жизни и поэтической интуиции. Именно этого и требуют науки о духе. Все психические силы, все формы психики, от самых низших до самых высоких, вплоть до религиозного гения, до основателя религий, до героя истории и художественного творца, подвигающих вперед историю и общество – все они должны найти свое изображение и как бы локализацию в психологическом обосновании. И именно при таком определении задачи для психологии открывается путь, предвещающий значительно более высокую степень достоверности, нежели тот, какой достижим по методу объяснительной психологии. За исходную точку берут развитого культурного человека. Затем описывают связь его душевной жизни, насколько можно яснее показывают, при посредстве всех вспомогательных средств художественного воплощения, главнейшие явления этой связи, тщательно и подробно анализируют отдельные связи, заключающиеся в охватывающей их общей связи. Это расчленение доводят до крайних пределов; то, что расчленению не поддается, рассматривают так, как оно есть; относительно состава того, где можно заглянуть глубже, дается объяснение его возникновения, с указанием, однако, степени достоверности, присущей этому объяснению; везде призывается на помощь сравнительная психология, история развития, эксперимент, анализ исторических образований; – тогда психология станет орудием в руках историка, экономиста, политика и теолога; тогда ею может руководствоваться также и практик, наблюдающий жизнь и людей.