Найдите Лейлу - Мег Элисон

от меня — новенький айфон. Длинный, тонкий, стильный. Прямо как парень, у которого он в руках. Он листает профили девчонок. Некоторых я знаю.

Слева — новый андроид. Блестящий и яркий. И девочка, которая его держит, даже не пытается его спрятать. Весь класс таращится в телефоны. Никому ни до чего нет дела.

Перед нами сидит мистер Рэли. Прямо сейчас рассказывает об однодольных или двудольных. На большом экране — изображения листьев. Я не особо слежу, что там он говорит, но знаю, что он поглядывает на треснувший экран своего старого айфона, когда смотрит себе на коленку, хмурится или улыбается.

У меня в кармане безымянное подобие телефона. С летних каникул даже минуты нормально не показывает. Работает, только когда есть вайфай, но, наверное, школа знает: будь здесь вайфай, все не вылезали бы из чатов и ютьюба. И все-таки я ставлю заряжать его на ночь, чтобы маленькой кривой камерой хоть что-то фотографировать и хоть как-то следить за временем. Когда я хочу, чтобы меня никто не трогал, я вытаскиваю его из кармана и делаю вид, что пишу сообщение. У меня заготовлен набор смешных и злобных отговорок на случай, если кто-то спросит мой номер. Мне не звонят.

Пестики, тычинки, чашелистики. Я открываю в телефоне папку с фотографиями и просматриваю последние, с прошлой недели. Где мы с Кристи едим картошку фри в кафешке «Джек в коробке» рядом со школой. Кристи принимают за старшеклассницу, а меня — хоть я и на год старше — нет. Такова жизнь.

Размытый снимок жимолости крупным планом, потом — розы. Цветы напоминают мне, что иногда надо поднимать голову и смотреть на мистера Рэли. Как раз вовремя, потому что он смотрит прямо на меня.

— Лейла?

Понятия не имею, о чем он сейчас:

— Простите, какой вопрос?

Одной рукой выключаю телефон и медленно кладу в карман.

Рэли вздыхает:

— Как называется эта округлая часть цветка на слайде?

На секунду бросаю взгляд на экран. Перевожу взгляд на учителя:

— Чашечка.

— Верно. Спасибо. Постарайся не отвлекаться.

Я краснею. Айфон справа исчез. Андроид слева даже не дрогнул.

Я задерживаюсь после урока. Рэли — отличный парень, и мне неловко перед ним.

— Простите, что отвлеклась, мистер Рэли. Я читаю все, что положено, и делаю домашнюю работу. Просто замечталась.

Он улыбается своей коленке.

— Ладно, увидимся позже, — говорю я, делая шаг к двери.

Когда я поворачиваюсь, он приходит в себя:

— Эй, Лейла. Вернись. Извини, нужно было кое-что проверить. Так что ты хотела? Почему тебя не было два дня на прошлой неделе? У тебя все хорошо?

На его лице выражение вежливой озабоченности. Я узна́ю это выражение где угодно — это значит, что взрослый беспокоится, но не может ничем помочь.

— Все нормально. Просто болела. Но я все равно сдала тест в пятницу на пять, так что не страшно.

— Да, думаю, не страшно. Но все-таки ты…

Боже, перестань на меня смотреть. Пожалуйста, не замечай, что я обмотала туфли скотчем и что мои джинсы уже месяц не стираны. Пожалуйста, скажи, что я нарочно уродую себя этой рубашкой, а не случайно так вышло. Пожалуйста, даже не смотри на мои волосы.

Я уставилась в пол.

— Все в порядке? — У него слишком добрый и мягкий голос.

Мой ответ готов, он всегда готов, можно даже не спрашивать и не задумываться.

— Да, все отлично.

Он пытается заглянуть мне в глаза, но я не могу на него смотреть.

— Знаешь, я ни разу не видел твою маму, — говорит Рэли. — Она никогда не ходит на родительские собрания. Подписала документы, чтобы тебя зачислили в класс с углубленным изучением предметов, и все. А так я даже ни одного электронного письма от нее не получал.

Она подписала это, как подписывала и все остальные наши документы еще с того времени, как Энди пошел в детский сад, — моей рукой. Мне что, еще и письма учителям за нее писать? Другие родители пишут? И о чем они спрашивают?

— Она просто все время работает, мистер Рэли. Ей не до этого.

Он наклоняет голову под таким углом, что его огромный нос кажется еще больше. Его черные глаза смотрят в мои, и снова это выражение обеспокоенности и закрадывающейся жалости. Если бы я, как кальмар, могла выстрелить чернилами из своей железы и уплыть, я бы так и сделала.

— Ладно. Только обязательно дай знать, если я могу чем-нибудь…

Где-то раздается виброзвонок, и он снова хмурится на свои коленки.

— Как скажете, мистер Рэли.

Наконец-то я могу сбежать.

Обед

Обед Кристи меня просто убивает. Убивает каждый день, так что я уже как минимум тысячу раз умирала от голода.

Обед ей собирает мама, и он больше похож на рекламу в журнале, чем на настоящую еду. Сегодня это бенто-ланч — коробочка с бурым рисом и креветками, розовыми, просто идеальными. В одном маленьком отделении салат из морской капусты, в другом — дольки апельсина. Еще у нее с собой пакетик чипсов из капусты кейл, правда, он не уместился в коробочку.

Кристи съедает чуть-чуть риса с креветками — и выкидывает все из коробки в мусорный бак. Она даже не притронется к салату из морской капусты, потому что он застревает в брекетах. Так что в помойку его. Сейчас она съест все кейловые чипсы, повторяя, что только они ей и нравятся.

— Из всего, что эта стерва мне кладет, чипсы — единственное, что можно есть. Хрум, хрум, хрум.

Сегодня школьный обед — это спагетти, посыпанные сыром, похожим на перхоть. Консервированные персики в качестве десерта и пакет молока. Каждый день я изо всех сил пытаюсь жевать медленно, изображая безразличие. Посмотрев, как Кристи жахнула ланч-бокс с чудесным обедом в урну, я понимаю, что сегодня, старайся не старайся, у меня не выйдет.

— Как думаешь, я нравлюсь Эмерсону? — Она поглядывает на Эмерсона Беркли, смахивающего на гота-красавчика. Он сидит в другом конце столовой. Как всегда, с книгой.

— Может быть. Помнишь, тогда, на геометрии, ему показался очень смешным твой комикс.

Я ем спагетти, а сама думаю о ее салате из морской капусты.

Кристи корчит гримаску:

— Это было чуть ли не год назад. Я уже и не рисую.

— Да, но ты должна рисовать.

Теперь я гляжу на Эмерсона, на его черную куртку, черную кожу, черные волосы и черную подводку для глаз. Он похож на рок-звезду, из тех, что легко приютит собаку без лапы.

— Что?

Я снова перевожу взгляд на Кристи. Ее распирает от злости. Почему — не понимаю.