След «Семи Звезд» - Андрей Чернецов

церковных традиций господин Сумароков по моде нынешнего века отнюдь не отличался. А потому не удивительно, что среди блюд и мисочек с тертой редькой, солеными огурцами, кислой капустой, мочеными груздочками и клюквой (под анисовую – самое то) стояли тарелки с «запретными» плодами.

Ну, тройная уха с налимами и молоками не в счет (не суточные же щи, в самом деле?). Да и блинки с икоркой и снетком – это ж не устерсы: дорого и не сытно, не по-русски. Хотя когда кто угощал, Александр Петрович не отнекивался.

Вот на нынешнюю Масленицу у его сиятельства Ивана Ивановича Шувалова. Съел за обедом две (или нет, кажись, три) дюжины этих самых «frutti di mare», нарочно из Италии доставленных. Ох, и маялся же потом животом! Два раза кровь отворяли. Уж верно, не свежие попались. Знамо дело – из такой-то дали везти. Хоть и на курьерских…

Балычку что-то скуднехонько нарезано. А вот куренок вроде порядочный: размером с хорошую утицу. Постаралась драгоценная супруга. С любовью выбирала. Жаль, что нет ее сейчас. Вчера к вечеру уехала вместе с детушками в деревню, проведать захворавшую тетушку.

С чего бы начать? Знамо дело, с нее, со знаменитой «сумароковки». Эта славная настойка известна многим из столичной писательской братии. Даже и тем, кто не вхож в дом Александра Петровича. Бывало, посылал он кому бутылочку-другую: от хвори или к празднику. Тому же Василию Тредьяковскому, хоть и недруг.

Конечно, он не Ломоносов, химии не учился, но составить букет из российских трав и кореньев сумел не хуже любого академика. Чабрец, зверобой, душица, анисовые зернышки и… Нет, сие есть тайна великая. Еще три компонента никому не сказывал. И не записывал, чтоб не проведал кто часом.

Взяв в руки вилку, примерился к закуси. Вот, недурственный груздок. Или лучше огурчик – махонький, с мизинчик? Из Нежина привезен. Для самого гетмана Разумовского. А глава Академии расщедрился да и подарил первому российскому драматургу и пииту мешок сих славных плодов.

Александр Петрович даже подумывал оду сочинить по этому случаю:

Малороссийская олива! Под солнцем щедрым возросла Ты в том краю, что осчастливлен Великим мужем, чьи дела…

Ну, и так далее, в том же духе. Писать подобные вирши легко и прибыльно. Глядишь, не только адресату понравятся, но и самой его высочайшей покровительнице. Тогда не то что огурцами, деньжатами могут одарить. Или деревенькой. Хотя планида российского стихотворца тяжка и неприбыльна. Не то что альковная служба… Вот где настоящие деньги и возможности.

Ну, во здравие!

Ух, чтоб тебя! Чуть не подавился водкой.

– Тебе чего? – зло окрысился на зашедшего не вовремя слугу.

– Господин Рассейской Академии копиист Иван Семеныч Барков пожаловали! – объявил тот. – Просить, что ли? Али сказать, что нету вас?

Знал, что хозяин всегда терял покой после визитов означенной персоны.

«Вот же принесла нелегкая! Или у него нюх на водку с закуской?»…

Пока думал да гадал, в столовую, решительно отодвинув в сторону слугу, прошествовал злоязыкий буян. Не доходя до накрытого стола и глядя не на яства, а лишь на Александра Петровича, глаза в глаза, он застыл и протянул руки вперед.

– Виват, Сумароков, первый российский стихотворец!

Провозгласив сие торжественно, незваный повернулся и направился прочь.

У господина сочинителя от неожиданности отняло речь. Он лишь мог что-то невнятно прошипеть да проскрипеть. Однако ж ему хватило сил показать знаками дворовому, чтоб задержал визитера.

Рюмка «сумароковки» помогла прийти в память.

– Иван Семенович, любезнейший, да куда же ты так быстро?!

Вскочил на ноги и мигом очутился рядом с нечаянным гостем.

– А откушать? Чем Бог послал?!

Барков не стал долго чиниться и упираться. Уселся за стол и сразу по-хозяйски налил себе водки. Да не в хрустальную рюмку, а в стакан. Хлобыстнул одним махом. Хакнул, не закусив. Посидел минуты две-три. Было видно, как перед тем зеленушное лицо его порозовело, а в глазах заплясали веселые чертики.

– Чем новеньким порадуете читателя в ближайшее время? – благодушно поинтересовался у хозяина.

Тот словно ожидал позволения. Приволок из кабинета пухлую рукопись и давай вдохновенно декламировать только что законченную трагедию. Чуть было о завтраке не забыл. Слава богу, гость напомнил. Разлил «сумароковку» (на сей раз уже в рюмки) и провозгласил тот за Ея Величество Поэзию Российскую. Александр Петрович охотно поддержал. Закусили. Потом горяченького. За ним – курица-балычок. И вирши, вирши… Подлинное застолье духа.

Господин копиист по ходу чтения делал замечания, и драматург часто дивился, как же это ему самому в голову не приходило, карябал тут же на полях, чтоб не забыть поправить при переписке набело.

Наконец, Барков с видом сытого кота откинулся в креслах и деликатно отрыгнул:

– Александр Петрович, не одолжишь ли рублем дней на пять?