Все впереди - Барбара Тэйлор Брэдфорд

Хотя моя мать едва перекинулась парой слов с моим отцом в течение того времени, пока он был в Манхэттене, она, по крайней мере, вела себя цивилизованно на публике. Но все же вполне естественно, что он уехал, как только это было прилично, когда прием в отеле «Пьер» подходил к концу. По-видимому, мой отец, по профессии археолог, предпочитает прошлое настоящему, поэтому он устремился назад, к своим раскопкам.

Он уехал от моей матери насовсем, когда мне было восемнадцать лет. Я уехала в Кембридж, Массачуссетс, учиться в колледже Рэдклифф, и получилось так, что для него уже не было причин оставаться в прежних отношениях с матерью, тем более их было очень сложно поддерживать. Таким образом, они не разводились, что я всегда находила странным; в некотором смысле это было тайной для меня, если учитывать все обстоятельства.

Мы — я и мой жених — вместе с отцом покинули свадебную церемонию и отправились в аэропорт Кеннеди в огромном вытянутом лимузине, заказанном моей матерью.

Перед тем как мы разошлись в разные стороны на рейсы в разные части света, он крепко обнял меня, и когда мы прощались, он прошептал мне на ухо:

— Я рад, что ты все сделала по-своему, Мэл, устроила такую свадьбу, какую хотела, а не огромную, рассчитанную на сенсацию, как хотела бы твоя мама. Ты такая же «белая ворона», как я. Но ведь это не так уж и плохо. Будь всегда сама собой, Мэл, всегда будь верна себе.

Мне понравилось, что он сказал это, про «белую ворону». С детства мы были с ним очень тесно связаны. Факт из области чувств, который, как я подозреваю, всегда раздражал мою мать. Не думаю, чтобы она понимала отца, даже в сфере их совместной жизни. Иногда я удивлялась, почему они вообще поженились: они такие непохожие, всегда принадлежали совершенно разным мирам. Мой отец происходит из семьи интеллектуалов, ученых и писателей, моя мать принадлежит к семье влиятельных торговцев недвижимостью с известным положением в обществе, и у них никогда не было общих интересов.

Однако что-то, по-видимому, влекло Эдварда Джордана к Джессике Слоун, а ее — к нему. Они, должно быть, любили друг друга, и, конечно, это было так в 1953 году, когда они поженились. Я появилась на свет в мае 1955 года, и они оставались вместе до 1973, с трудом прорываясь сквозь двадцать лет стычек и ссор, перемежавшихся мертвым молчанием, длящимся в конце этого периода, перед тем как они расстались, месяцами. И были долгие отсутствием отца, который всегда уезжал на Средний Восток или в Южную Америку в поисках следов древних цивилизаций, затерянных в тумане времен.

В отличие от отца, моя мать никогда меня не понимала. Она даже отдаленно не представляла себе, что меня занимает, чем я живу. Но моя мать, очаровательная и нежная, какой она иногда умела быть, совершенно не разбиралась в людях.

Я люблю свою маму и знаю, что она меня любит. Но уже многие годы, с тех пор как я была подростком, я понимаю, что ей это нелегко, в ней есть некоторая ограниченность, и иногда это меня пугает. Она вечно озабочена своим социальным статусом, своей общественной жизнью, своим внешним видом. В действительности, больше ее ничто не интересует. Ее дни проходят в визитах к портному, парикмахеру и маникюрше, завтраках, обедах и приемах с коктейлями, на которые ее приглашают.

Мне это кажется такой бессмысленной, пустой жизнью для женщины, в особенности в ее возрасте и в наши дни. Я больше похожа на своего отца, поскольку менее суетна и склонна к размышлениям; меня, как и его, беспокоит состояние нашей планеты и все, что на ней происходит.

Человек, за которого я вышла замуж, во многом напоминал мне отца. Он неравнодушный и благородный, он обладает сильным характером, прямолинеен и надежен. Я привыкла считать их обоих «настоящими».

Эндрю — моя первая и единственная любовь. Для меня больше никого не может быть. Мы будем вместе до конца жизни. Это единственная и главная постоянная в моей жизни, то, что меня поддерживает. Наши дети вырастут, покинут нас, чтобы самостоятельно продвигаться в своей взрослой жизни, заведут свои семьи в свое время. Но Эндрю и я вступим вместе в наши сумеречные годы, и меня утешает эта уверенность.

Внезапно я почувствовала тепло солнечных лучей на лице; солнце проникло сквозь ветви и листву большой яблони, и я поднялась с массивной кованой скамьи, на которой сидела. Поняв, что наступил новый день, я пошла обратно к дому.

Была пятница, первое июля, и я не могла понапрасну тратить время. Я запланировала особый уик-энд для Эндрю, Джейми и Лиссы, а также для моей свекрови, которая приехала навестить нас из Англии, как она делала каждый год. В понедельник, четвертого июля, мы устраиваем большой летний праздник.

2

Приближаясь к дому, я невольно подумала о том, что он прекрасно выглядит, сияя белизной в ярких лучах утреннего солнца на фоне зеленой листвы разных оттенков и голубого неба цвета барвинка.

Мы с Эндрю влюбились в «Индейские лужайки» в тот же момент, как увидели это имение, хотя в то время оно не называлось «Индейские лужайки», оно вообще никак не называлось.

Как только мы приобрели это имение, первым делом мне захотелось устроить его крещение с помощью бутылки хорошего французского шампанского, что вызвало удивление у Эндрю. Джейми и Лисса, в свою очередь, были озадачены моими действиями, не понимая, что происходит, пока я им не объяснила про корабли, про то, как их спускают на воду и крестят точно таким же образом.

— А почему нельзя и дом? — спросила я, и они радостно засмеялись, полностью принимая мою затею. Настолько, что потребовали для себя бутылку «Вдовы Клико», чтобы разбить ее о водосточную трубу, как это сделала я, но Эндрю немедленно положил этому конец.

— Одной бутылки хорошего шампанского в сточную канаву достаточно для одного дня, — язвительно заметил он, но, не выдержав, первый рассмеялся своей шутке.

Я изобразила возмущение, но не смогла сдержать улыбки и принялась утихомиривать близнецов, пообещав им немного кагора, чтобы они могли произвести крещение на следующий день.

Что касается названия, я выбрала его из местных преданий, по которым сотни лет тому назад на лугах, находящихся у подножия холма, где стоит наш дом, жили индейцы. И часто, стоя на вершине холма и глядя вниз на лужайки, я слегка прикрывала глаза и, щурясь на солнце, могла различить скво из племени пекотов, их воинов и детишек, сидящих у входов в вигвамы, и коней, стреноженных неподалеку от котлов, в которых на кострах варилась пища. Я почти ощущала резкий запах дыма, слышала голоса и смех, ржание лошадей и удары их барабанов.

Возможно, у меня слишком развито воображение, но это сильный образ, и он не исчезнет. Кроме того, мне очень нравилось думать, что моя семья живет на земле, избранной много веков тому назад коренными американцами, которые, без сомнения, оценили ее поразительную красоту, как мы ценим ее сейчас.