Приключения Трупа - Валерий Пудов

Из-под засеянной земли, растерянно ахая, извлекли пахаря. У дороги набрели на ноги неистового автомобилиста. Бывшего вора откопали в подвале у конокрада, а остывшего ревизора вытащили из-под забора убыточного склада.

И многих убогих мертвяков достали из тайников.

Но ликовали — едва ли: бренные останки военного в отставке — пропали.

Утешением пособникам садовников стали приращения.

Пока приглашали полковника наружу, сдали в арсеналы немало оружия, а в музеи, для запасника — любезные взгляду клады: гинеи и камеи, алмазы и топазы, пещерные эскизы и древние фризы. Отрыли от бездны нечаемые полезные ископаемые. Просверлили забитые трубопроводы. Возвратили из утиля производству в руки забытые отходы. Открыли для науки сходство свежих изобретений и корпений прежних подмастерий.

Если бы вместе падаль из недр отряды не добывали, едва ли узнали, сколь щедр на соль и награды земной покров: взяли недурной улов!

Одного не поймали — того, кого искали.

Тогда допустили, что неживой — в другой могиле, под зеленой водой, и тонны труда положили — туда.

Собрали на причале уйму народу и буйно ныряли в воду — вслепую и в любую погоду.

Заодно ковыряли дно шестами, баграми и батисферами.

С сетями-шлейфами шельфами проплывали и шхерами.

Отважно дренажили глубину, скребли на мели низину, обнимали пучину и фильтровали тину.

И снова прополка — не без большого толка.

Растерзали плотную болотную вязь, отодрали от природы негодную грязь, расчистили подходы к пристани и на трале подняли дыбом — глыбы рыбы.

Распахали и исчерпали водную гладь так, что дважды стали загонять косяк туда, куда не рисковали и однажды плевать.

Не пропускали и стОящие сокровища: от старинных кораблей, литых якорей и золотых цепей до неоприходованных винных бочек и, увы, обглоданных невинных дочек. А по словам молвы и гадалок, прибрали к рукам и всякую накипь: от чертей до русалок.

Затраты на иле окупили стократно.

Материала со дна хватало и для научных работников — судя по груде откликов.

Одна тоска — не перепало главного: в куче утопленников — ни куска от желанного.

Из ложбин и глубин снова — для верности — призвали к поверхности: адресовали запросы с намеком о повинной повсюду, откуда тянуло жестоким уловом — мертвечиной.

Косо взирали не бедствия от производства, загулы бедовой жены, суету и уродство медицины, да и последствия войны за версту с половиной отдавали кончиной.

Вначале прислали ответ с завода:

«Привет! Мрет в труде от забот много необученного сброда, измученного алкоголем. Всех — не перечесть. Ротозеям везде дорога. Холим и лелеем без помех. Рабочий класс — точен: стаж и честь. Неосторожный, но прыткий! Возможно, и ваш есть в убытке. Но — не у нас. Технику безопасности днем блюдём, а вечером — усиленная. И нечего скептику для ясности гладь копать. А застряла в паркете отпиленная рука — никакая мамаша пока не доказала, что загребало — ваше. Желаем следствию с этим происшествием разобраться. Ну дела, братцы! Мура! Пора на обед. Привет!»

Из комендатуры доносили в хмуром стиле:

«Ваш — не наш. Похожий ненадежный был, да угодил в тыл. Он у нас зачах и сейчас в бегах. Снаряжен: противогаз, миноискатель, пара гранат. Высылайте с тарой назад».

Отвечал военком и на повторный запрос (в нем намекали о трибунале за вздорный донос), и во втором штабном пакете материал представал в другом свете:

«Из комендатуры. Несмотря на процедуры, прилюдно опознать богатыря трудно. Рать — большая. Высылаем на терминал тех, кто искорежен. В цинке — половинки: сто — в кусках, но в волосах — кант (паковал — сержант). Успех непреложен, стяг набряк, враг — в тисках и жарит — не горячо. Твари! Днем — не добьем, а ночью — точно. А коли герой не подойдет, соберем на поле еще. Народ — боевой: не лом — не пропадет! Вперед!»

Но и из полного военного ответа приметы незабвенного искомого едва ли вытекали.

Тогда без лишнего труда посчитали, что на войне потеряли не полковника, и написали бывшей жене покойника.

Письмо от нее само говорило, что исходило не из штаба, а мило голосила свое — баба:

«Как ушел родимый на большую дорогу, мрак, вестимо, тяжел. Тоскую понемногу. Видала в кустах прах. Инициала не разобрала. Страх! Упала моя вечерняя заря! Не стало соловья. Под одеялом — черви и я. Зря не иду замуж. Куда уж! На беду? Опасно! Так — согласна, а в брак — никак. Убьют дорогого снова, пойду на дорогу и тут — сама найду ногу. Сойду с ума: чья? Не моя? Тяжко. Так что не ищите гада, не надо мне новых приключений. Во сне не сплю — в корыте тлю топлю. И прощений бестолковых не просите. Не люблю.»

Затем обратили усилия на больницы.

Звонили с поклоном по всем телефонам — вереницей.

Рассудили, что и там может случиться и негожее, как неухоженная кошка, и неуклюжий срам, и оплошка.

Обнаружат с порога изжогу, а не уследят и дадут яд. Поднесут к губам ложку, а поймут, что — худ, без морок нальют пузырек. То укол в живого производит околелого, а от мази у больного вылазят кишки, то положат на стол целого, а уберут на колоде куски.

Врач лечит да в могилу мечет: и не горяч, а не глядя покалечит, и не кастетом, и не локтем, а надсадит стилетом, как кречет ногтем и — изувечит.

Из больниц отвечали — по-разному.

То снимали вину с лиц — по-безобразному:

— К чему, — рычали, — помяну мать, ему помирать, такому грязному, ни с того, ни с сего, от глаукомы? Взят из палат для исхода полгода назад!

То излучали печали:

— А вино под рукой? Без дураков. Давно окоченел ваш лихой в кровати. Таков наш удел. Забирайте.

На зов прибежали — в сердце гвоздь и перца гроздь.

А он, родимый — зримый поклон и улыбка. И плачет — рекой! Значит — ошибка: живой!

Но проверили по документу — растерянно попеняли:

— Не тот. Не из лихих.

А узнали, что этот своих ждет с год (отправляли на перевод и потеряли) — передали о том родным.

Те в простоте бегом — за ним! К живому и немытому примчались с корытом и рукомойником!

Ан повстречаться домочадцам довелось — с покойником.

Не успели. И в теле не поглядели: от него всего и осталась малость — не кость и не мразь, а горсть и грязь.

— Пустяк! — утешали врачи-молодцы, как ключи к морали подбирали мудрецы. — Правда — что дышло для конокрада: нужна для поворота. Зато бравада — она что сдоба для живоглота: чтобы не вышла хвороба или икота. Мы — не отроки, а умы постарше. А ваши обмороки на месте от наших известий — не беда, а ерунда: смех навзрыд. Кому жить невмочь, тому, ведь, не помочь. Всех победит ночь.

И за литром спирта циклами хихикали в пуп, галстук и к халату в пройму:

— Ребята! А Труп — хитрый: остался не пойман!

Где еще мертвеца искать?

Везде — горячо, а на ловца не спешит вылезать.

Осторожный! Или укрыт надежно!

А может, загадали, тело согрела кровать?

— Кровать, — подсказали, — для мертвеца — что стать для юнца и печать для дельца!

Не стали ждать и побежали проверять.

Призвали к морали в затеях и посмотрели в постелях.

Там, рассудили, уют для гнили, а мрут что ни час, как мухи: у старухи — ишиас, у молодухи — рак, и всяк люд худ, коли пьет по ночам от боли и забот денатурат и касторку — то инфаркт, то закупорка вен, то лежа угорят, то рот прижмет подушка, и не поможет ни рентген, ни корвалол, ни укол в зад, ни крапива, ни кружка пива.

Вначале прочесали старух.

Но — ни в какую: впустую выпускали в окно пух.

Застали двух или трех с мертвецом в покрывале:

— Ох! — вздыхали бабки при том. — Какие шутки? Спим с ним в тряпке вторые сутки!

Оберегали своего, но — не того, кого искали.

Потом навещали молодух.

Попадали — на шлюх.

Одна сказала, что не жена, а мертвец в кровати — не приятель, а поп. Другая, рыдая, простонала, что усоп под одеялом нечестный подлец из разбойников. Третья зазывала от дверей к покойнику: «Скорей! Известный головорез, пугая плетью, залез!» А четвертую клушу с мертвой тушей в простыне из плюша на спине поймали под окном: в чужом душе.

Остальные показали на койке кой-какие иные обильные детали для могильной помойки.

Но нужного — не обнаружили.

В печальном отчаянии кредиторы полковника посулили населению горы изобилия и премию за покойника.

И вдруг быстро и без потуг преуспели.

Хотя вскоре не шутя пожалели об этом нечистом деле.

Известия о месте лежки мертвеца полетели по стежкам-дорожкам в несметном задоре без конца.

Из-за каждого угла и куста присылали и тела, и петиции, и новейшие счета на дальнейшие экспедиции.

Отряд отважных ловцов рос без помех и преград.

И всерьез подозревали всех мертвецов подряд.