Советский человек - Вероника Киреева

А мне смешно, что столько народа собралось, что нет равнодушных.

– Не стыдно ему! – стыдят меня тётки и ножиками передо мной машут.

– Да дайте проспаться человеку, – упрашивает второй гражданин. – Что вы не видите, как ему плохо… Вам может доктора вызвать? – он стал искать у меня пульс.

– Да здоров он, как бык! – выкрикивает мамаша. – Посмотрите на этот румянец!

– Румянец во всё лицо! – подтверждают тётки. – У нас даже такого нет.

А я как на пляже. Да пусть думаю, хоть прогреет, зима впереди.

– Так еще бы! – усмехается Зина. – Он же ни гвоздя дома не прибьет, ни рейки…

– Да о чем вы говорите? – трясется одна из теток. – Мы пятый год без люстры живем, без плинтусов, без карниза! Я сама два гвоздя прибила кое-как и на веревку штору повесила….

– А у нас краны текут, – перебивает вторая тетка, – розетки горят, бочок сломан! Я с ведром туда-сюда бегаю, а ему хоть бы что! Я говорит, устал!

– Устали они! – возмущается мамаша. – Им бы лопаты всем дать, пусть бы покопали денек другой!

– Не стыдно вам? – вдруг говорит гражданин с усами. – Что ж вы так мужиков-то своих…

– А вы не слушайте! – заорали толстые тетки. – Идите, собирайте свои грибы! Дома-то, небось, краны текут, кафель отвалился, рамы рассохлись…

– Полы расселись! – добавляет Зина.

– Идите-идите! – замахала руками мамаша.

– Уходим, – говорит гражданин, который пульс у меня мерил.

Встали мы тихонько, да поскорее в лес убежали. А никто и не заметил. Все дядьку с усами костерили. Выбежали мы на полянку, сели спокойно, выпили, а потому что обидно нам стало…

Обидно, что женатые мы. Что вещи у нас исчезают. Что только для того и нужны мы, чтобы зарплату приносить да с молотком по квартире бегать.

Лучше не женитесь, мужики!

Выступление

Я в парикмахерскую вчера зашел. Шел-шел по улице, дай думаю, подстригусь. А хочется каких-то перемен в жизни. Любви. Сел я в кресло, глаза закрыл, и вот, я уже как будто и не в парикмахерской.

Я как будто на заводе в столовой сижу один, а на столе скатерть белая и Люся мне компот наливает. А я смотрю на неё и вдруг замечаю, что это не Люся вовсе, а Владимир Ильич Ленин.

– Вы, – говорит он, отпивая компот из поварешки, – должны доказать, что дело, начатое нами, – он достал изо рта косточку, – достойно продолжения. Вот вам листовки.

– Владимир Ильич, – говорю я, – мне очень жаль, но вы умерли.

– Очень даже может быть, – говорит Владимир Ильич, посмеиваясь. – Но что характерно, – он подмигнул мне правым глазом, – никто этого не заметил.

– Как же? – говорю я. – А тело?

– Тело? – говорит Владимир Ильич и задумчиво теребит бородку. – Наши тела, батенька, не что иное, как продукт массовой эволюции. И этот продукт должен встать и выйти на борьбу с политической безграмотностью, с классовой дискриминацией, с…

– Владимир Ильич, – перебиваю я, – ну а что там, после смерти-то?

– Пить очень хочется, – жалуется Владимир Ильич, и второй стакан наливает. – Возьму для Надежды Константиновны, иначе скандал будет.

– Не может быть! – удивляюсь я.

– С этими бабами, – говорит Владимир Ильич почему-то шепотом, – лучше не связываться. Особенно с польскими революционерками.

– Товарищ, – говорит чей-то женский голос, – с вас два рубля пятнадцать копеек.

Открыл я глаза, а предо мной парикмахерша стоит, квитанцией машет. Так на следующий день ко мне председатель профкома Михаил Афанасьевич подошел.

– Сергей, – говорит, – Иванович, – выступите перед народом. Скажите ему, как дальше жить, что делать.

А я ни разу не выступал. Да и откуда мне знать, как кому жить и что делать. У меня у самого может, вопросы имеются. Так я ночь не спал, речь придумывал. А когда перед собранием вышел, так совсем растерялся.

– У каждого из нас есть тело, – говорю. – И оно товарищи, не случайно.

– Да, – кивает головой Михаил Афанасьевич. – Не случайно.

– И оно очень даже кстати, – смелее продолжаю я.

– Верно замечено, товарищи, – говорит Михаил Афанасьевич и обводит собравшихся строгим взглядом.

– Благодаря здоровому телу, – говорю я, – мы сможем быстро и без лишних проволочек прийти к нашей прекрасной и единственной цели.

– Тело, товарищи, – добавляет Михаил Афанасьевич – это то, что есть у нас.

– Поэтому, – продолжаю я, – будем начинать свой день специальной зарядкой, слушая указания и музыку по радио, будем заниматься спортом в кружках и клубах.

– Да! – подхватывает Михаил Афанасьевич. – Будем товарищи!

– Будем участвовать в забеге на сто метров, – призываю я, – плавать кролем и на байдарках, нырять, прыгать с трамплина, кататься на лыжах и коньках…

– Подтягиваться на перекладине! – радуется Михаил Афанасьевич.

– Поднимать штангу, – кричит кто-то из зала.

– И самое главное, – говорю я, – будем помнить, товарищи, что наши тела принадлежат не нам, а нашей стране!

– Да! – вскакивает со своего места Михаил Афанасьевич. – Будем помнить, товарищи!

Тут все захлопали, как будто перед ними не я выступал, а спортивный комментатор.

– Спасибо, Сергей Иванович, – говорит Михаил Афанасьевич и руку мне жмет. – Спасибо!

Так на следующий день пришел я в столовую, а мужики смеются, мышцы друг другу показывают, а Люся компот наливает и смотрит на меня с большим интересом.

– Сергей, – говорит, – Иванович, может, вечером на каток сходим?

Вот тебе и, пожалуйста! Вот тебе и перемены!

Никто не будет знать!

Галя моя вдруг читать стала. Стала в библиотеках сидеть, в залах читальных. А потом мечтательно так глядеть научилась где-то, будто не на кухне она сидит, тесто раскатывает, а по замку гуляет с волшебной флейтой в руках.

И я для неё будто не муж вовсе, а некий странник, случайно оказавшийся поблизости. Я сначала значения-то не придавал, а потом к доктору её повел. Так у меня ночи бессонные! Галя как спать ложиться так всякий раз со мной знакомится.

– О! Какая неожиданная встреча! – радостно восклицает она. – Вы, наверное, меня не помните?

– Не помню, – говорю я и делаю вид, что сплю.

– Как же так? – удивляется она. – Вы забыли? Забыли меня?

– Галя, – говорю я, зевая во весь рот, – давай спать. На работу завтра.

– О нет! – испуганно вскрикивает она. – Как можно спать? Мы не знакомы! – добавляет она трагически. – Вы верно странник, что у вас в мешке?

– Я простой советский человек, – пытаюсь объяснить я, – и мне давно пора спать.

– Не говорите громко! Нас услышат! – шепчет Галя, оглядываясь по сторонам. – Я спрячу вас, не бойтесь. Мне кажется, вы добрый человек.

– Галя, – умоляю я, – ну хватит уже. Ну сколько можно?

– Молчите! – говорит она взволнованно. – Я спрячу вас. Никто не будет знать!

– Хватит! – не выдержал я. – Завтра же идем к доктору.

Так я неделю уснуть нормально не могу! Всё меня Галя прячет, всё нас кто-то ищет, всё я бедный странник.… Ну сколько можно!

Пришли мы к доктору, а он сразу ко мне, сразу вопросы стал задавать, пульс щупать, давление измерять. Градусник протягивает, а сам успевает молоточком по коленкам моим стучать.

– Так-так, – говорит. – И давно это у вас?

– Неделю, – говорю я. – Неделю целую мне нет покоя!

– Так-так, – говорит доктор, а сам в глаза мне заглядывает. – Покажите язык, – говорит, – встаньте, пройдитесь.

Я встал, а меня качает в разные стороны, ноги совсем не держат. А Галя сидит себе тихо, и хоть бы слово сказала.

– Так-так, – говорит доктор, – присядьте. Сестра, – позвал он, – несите раствор бромгексина с глюкозой или что-то в этом роде.

Не успел я опомниться, как мне укол поставили и рецепт вручили.

– Ничего страшного, – успокаивает доктор мою жену. – Вероятно, на работе у вашего мужа был нервный срыв, потрясение, перенапряжение, хроническое недосыпание, нервное истощение, люмбаго. Ему нужен покой, – закончил он, – и сон.

– Я его спрячу! – говорит Галя, и её глаза начинают блестеть. – Я знаю одно безопасное место!

– Очень хорошо, – говорит доктор. – Спрячьте его от всех на две недели.

Пришли мы домой, Галя в постель меня уложила, молока горячего принесла и села тихонько рядом. А я уснул сразу и спал, не знаю сколько. Просыпаюсь, а Галя всё также сидит возле меня такая тихая и по руке меня гладит.

– Я спрятала вас, не бойтесь, – вдруг говорит она шепотом. – Никто не будет знать!

Брак

Я понял, для чего существует брак. Нет, не для радости и не для удовлетворения своих потребностей! У нас товарищи одна потребность – любить свою Родину. И не для того, чтобы получать удовольствия! Постыдились бы!

И не за тем, чтобы сидеть, взявшись за руки и смотреть на звезды. Не за этим! И не потому, что нам всем приспичило. Брак, товарищи, существует для того, чтобы мы, весь советский народ отвергли от себя страсти и уняли неуемные желания. Но это товарищи может сделать только труд. Каждодневный, созидательный, и разумеется, коллективный.