Иван Жолтовский. Опыт жизнеописания советского архитектора - Илья Евгеньевич Печёнкин

Многие желали бы иметь Жолтовского своим архитектором. Но он очень дорог. Он умеет ценить себя и свое искусство[62].

Не только профессиональные качества, но и (пожалуй, в первую очередь) внутренний аристократизм, умение держать и подавать себя сделали из Жолтовского «архитектора для миллионеров».

Нелишне сказать и о предпринимательских наклонностях самого Ивана Владиславовича. В 1908 году он выступил соучредителем Московского хозяйственного строительного общества; проект его устава поступил в отдел торговли Министерства торговли и промышленности Российской империи. Компаньоном Жолтовского был гусарский офицер В. Я. Гарденин, человек далекий от архитектуры, но, видимо, обладавший необходимыми для дела капиталами. Судьба этого предприятия, впрочем, туманна; в истории московского строительства тех лет оно не фигурирует.

Вершина дореволюционного творчества Жолтовского – это, несомненно, особняк Гавриила Тарасова на Спиридоновке. Эта работа 1909–1912 годов стала своего рода визитной карточкой архитектора, прочно закрепив за ним славу подражателя Палладио. И даже чуть ли не плагиатора…

Скопирован Palazzo Thiena (ora banca popolare), в Виченце, – писал Г. К. Лукомский в обзоре московских новостей на страницах журнала «Зодчий». – ‹…› Уже теперь видно, насколько сочетается характер описываемого особняка с окружающим его типичным московским пейзажем из разнообразных по стилю подделок – морозовских «готических палат», венского «модерна» дома Рябушинских: новый, как бы подлинный итальянский дворец войдет в эту архитектурную мозаику, как действительно ценное украшение[63].

Действительно, с некоторых ракурсов сходство постройки Жолтовского с вичентийским палаццо ошеломительное. Но нельзя все же не отметить, что, фокусируя внимание на зависимости облика особняка Тарасова от известного итальянского образца, современники и в дальнейшем историки архитектуры старались не замечать важных различий. Во-первых, Палладио удалось лишь частично перестроить Палаццо Тьене, так что Жолтовский для решения целого особняка смог позаимствовать лишь декоративный мотив, развив его на два довольно протяженных фасада – по улице и Большому Патриаршему переулку. Проект Палладио, воспроизведенный в его «Четырех книгах об архитектуре», предполагал совсем иную композицию плана и фасадов, поэтому его Жолтовский не копировал. Особняк Тарасова и Палаццо Тьене – два здания, совершенно разных по габаритам, масштабу и планировочному решению. Даже тот самый декоративный мотив на фасаде, который выглядит на Спиридоновке цитатой из Палладио, в действительности не является повторением. Жолтовский изменил пропорции этажей: верхний он сократил на 1/13 по отношению к нижнему (как в венецианском Дворце дожей), поскольку парадная анфилада в особняке Тарасова располагается внизу.

Во-вторых, самостоятельной художественной ценностью обладают интерьеры особняка. Как и в доме Скакового общества, Жолтовский постарался воспроизвести здесь модель художественного синтеза Высокого Ренессанса. Живописцы И. И. Нивинский и В. П. Трофимов украсили плафоны помещений копиями знаменитых фресок и полотен прошлого, но сами интерьеры не имеют конкретных прямых прототипов. Это – россыпь великолепных цитат. Но не только: плафоны одного из залов парадной анфилады – авторское произведение Евгения Лансере, следующее духу итальянского Возрождения, но не повторяющее какой-либо конкретный образец. Тем не менее Жолтовский, сосредоточивший в своих руках только творческие аспекты работы над особняком как своего рода художественный руководитель (техническая и организационная рутина легла на плечи бывалого гражданского инженера А. Н. Агеенко), достиг в особняке Тарасова полнейшей иллюзии выпадения из времени и пространства. Все, что он будет строить впоследствии, включая номенклатурные жилые дома с прекрасно отделанными «под Ренессанс» вестибюлями, окажется в той или иной степени попыткой приблизиться к эффекту «палаццо на Спиридоновке».

Как уже было отмечено, коллеги по цеху относились к Жолтовскому с уважением и даже пиететом. «…по-моему, это лучший из наших современных архитекторов», – признавался в 1906 году своему брату упомянутый художник Е. Е. Лансере[64]. Более скептически настроенный Александр Бенуа записал в дневнике 5 февраля 1916 года:

Чай пил у Щусева. ‹…› Возвращались пешком с Жолтовским, и еще полчаса он держал меня на морозе перед моими воротами, развивая свои мысли о классике. Не без польского «гениальничания», но все же, как интеллигент, как вкус – это явление совершенно замечательное[65].

К слову, вдохновитель «Мира искусства» даже подбивал собеседника «написать книгу собственных взглядов», но она так никогда и не появилась, хотя легенда о Жолтовском как о создателе некой стройной системы с годами только крепла.

Февраль 1917 года Жолтовский встретил за постройкой рабочего поселка при автомобильном заводе в Тюфелевой роще, среди учредителей которого были братья Сергей и Степан Рябушинские. 29 мая правление Товарищества Московского автомобильного завода, не удовлетворенное темпами работы, письменно потребовало от него сдать все имевшиеся у него материалы инженеру А. Ф. Лолейту[66]. А 13 июня Жолтовский был уже в Петрограде, причем с явно реформаторскими настроениями. Он обсуждает с А. Н. Бенуа косность и неповоротливость Академии, саркастически говорит о «вечности» ее членов[67].

Таким образом, в месяцы между отречением самодержца и Октябрьским переворотом Жолтовский заявил о себе как поборник преобразований. И это не было буржуазно-интеллигентской фрондой, которая так пристала ему по статусу и роду занятий. Никогда до того не служивший по казенному ведомству, в октябре 1917 года наш герой не только, что называется, принял революцию, но поспешил уверить новые власти в своей лояльности и готовности работать.

Четвертого апреля 1918 года на заседании технического совета строительного отдела Совета районных дум Москвы была высказана идея привлечь к решению текущих городских проблем «широких общественных, научных, технических и художественных организаций и отдельных лиц, не состоящих на городской службе, но известных своим опытом, знаниями и талантом и могущих оказать существенную пользу данному делу»[68]. 23 апреля Жолтовский занял должность старшего зодчего архитектурно-художественной мастерской Моссовета (другой именитый архитектор А. В. Щусев был назначен в нее главным мастером). Параллельно с этой муниципальной службой Иван Владиславович с конца мая заседал в художественной коллегии народного комиссариата просвещения. 18 ноября при отделе изобразительных искусств Наркомата просвещения РСФСР «для руководства художественной стороной всего государственного строительства» был создан Московский архитектурный подотдел. Внутри него были выделены самостоятельные секции: научная (занимавшаяся вопросами архитектуроведения), школьная (ведавшая подготовкой архитектурных и строительных кадров), просветительная (специализировавшаяся на книжном и библиотечном деле) и секция мастерских, осуществлявшая «общее художественное руководство и художественный контроль архитектурного дела в стране»[69]. Жолтовский был назначен заведующим архитектурного подотдела; приведенная в качестве эпиграфа к главе записка наркома А. В. Луначарского относится к периоду этих кадровых решений.

Авторитетнейший архитектуровед С. О. Хан-Магомедов приписывал Жолтовскому в 1910-х годах роль «некоего контролера художественного уровня русской архитектуры»[70], по сути, диктатора вкуса. Едва ли это справедливо. В пору дореволюционную в стране просто не было механизмов, которые позволяли бы осуществлять подобный контроль, а господствующие тренды определялись в столичных академических кругах, в которые Жолтовский был мало вхож. Показательный эпизод: в 1914 году он баллотировался на освободившееся профессорское место во ВХУ ИАХ, но потерпел неудачу: вакансию занял его столичный коллега[71]. После краха царского режима ситуация изменилась, Жолтовского наперебой приглашали преподавать и в ту же Академию, и в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, но эти факты не указывают на его возможность тотально влиять на архитектурный процесс. Общий экономический упадок в стране в годы революции и Гражданской войны не способствовал активной строительной деятельности, так что амбиции «контролера» в этих условиях не могли бы реализоваться. Но они, безусловно, имелись. И хотя авангардист Владимир Кринский, работавший под началом Жолтовского в подотделе Наркомпроса, вспоминал, что его суждения о должном в архитектуре были «очень общие» и что «будет ли это классика, будет ли это русский стиль, по его мнению, было несущественно»[72], в декабре 1918 года наш герой входит в технический совет Комитета государственных сооружений по городскому и сельскому строительству (Комгосоор). Дальше количество регалий и должностей будет только расти, отражая нераздельность в советских реалиях профессионального статуса и чиновной иерархии.

Герой этой книги, без сомнения, являлся одним из наиболее принципиальных в своем творчестве отечественных зодчих прошлого века. Но это не значило, что ему не приходилось приспосабливаться к требованиям конъюнктуры. Здесь мы вынуждены нарушить хронологию событий и перенестись сразу в конец 1920-х годов, один из наиболее сложных периодов советской карьеры Жолтовского.