Скворец №17 (рассказы) - Самуил Миримский

— У, тяжелый какой! И чего это тебя так разморило?!

Откуда ей было знать, что всю ночь он промаялся в общем вагоне и не спал, заранеё переживая встречу с детдомом.

СОЛДАТ ОЛЕГ СЕМЕНОВИЧ

В кабинете толпились ребята и вовсю глазели на солдата — высокого, угрюмого парня в гимнастерке, сидевшего напротив Сорокина, директора детского дома. Кто-то сказал, что солдат приехал к ним не автобусом, а на лыжах — пахал от станции целых тридцать пять километров, и был он будто бы не простой солдат, недавно отслуживший свой срок, а чуть ли не мастер спорта, и это было похоже на правду, потому что в прихожей стояли легкие и узкие лыжи необыкновенной красоты — такие могут дать человеку только в знак особых спортивных заслуг.

Вообще говоря, факт появления солдата в детском доме был трудно объясним. Неужели он собирался наниматься воспитателем? Это было мало вероятно, потому что воспитателями работали в основном девчонки, которые готовились в институт, а также бившие учительницы, которых домашнеё хозяйство интересовало больше, чем спорт. Разве настоящий спортсмен пойдет в детский дом? Вопрос этот волновал не только ребят, забивших кабинет, но и тех, кто стоял под окнами и глазел на загадочного пришельца, а также малышей в прихожей, которым не удалось пробиться в кабинет, и среди них — пятилетнюю Иринку из малышовой группы. Никто не хотел расходиться даже тогда, когда прогорнили к обеду.

— Зачем трубит горн? — спросил Сорокин, вскинув глаза на ребят.

— На обед, — сказали ребята.

— Так чего же вы толпитесь тут, а не летите в столовую? Может, у вас сегодня разгрузочный день?

Ребята заулыбались, ожидая веселого продолжения, и никто, понятно, не шелохнулся.

— Вот полюбуйтесь на эти нахальные рожи, Олег Семенович, и вы пожалеете, что вас занесло к нам узнавать насчет работы…

Значит, и вправду солдат приехал сюда не случайно. Вся прихожая стала пробиваться в кабинет, в окне плющились носы и щеки, а у стола директора возникла давка. Солдат вытирал платочком взмокшую шею и моргал от растерянности — на него ещё в жизни никто так, наверно, не пялил глаза.

— Ну, давайте, братва, выгребайтесь отсюда, обед уже стынет, — сказал Григорий Александрович, и было в его голосе что-то такое, что предвещало вспышку, и это ребята хорошо уловили и стали выгребаться из кабинета, задерживаясь в прихожей, чтобы погладить серебристые палки с резиновыми рукоятками и легкие лыжи солдата Олега Семеновича. Однако ребята в прихожей, и среди них пятилетняя Иринка из малышовой группы, не совсем правильно поняли движение и стали настойчиво лезть в кабинет.

— А ну — геть! — крикнул Григорий Александрович, сделав страшные глаза, и поднял графин над головой.

Конечно, он шутил и никого не собирался бить графином, но все же, гогоча и опрокидывая друг друга, ребята кинулись из кабинета. Поднялся веселый шквал, и этим шквалом вынесло всех не только из кабинета и прихожей, но и выдуло из-под окон, а вот Иринку непонятным образом отбросило за шкаф, в тесный угол, заставленный транспарантами, флагами и барабанами. И так стремительно было бегство, что Иринка не успела собраться с духом, чтобы со всеми побежать на обед, а когда пришла в себя, было уже поздно — в кабинете уже никого не оставалось, кроме Григория Александровича и солдата Олега Семеновича. Что же ей было делать? Выйти из угла и оказаться перед взрослыми — значит, навести на подозрение, что она специально пряталась там, чтобы шпионить. Тогда она решила, что лучше остаться в углу, затаиться мышкой и уже без опаски рассмотреть солдата Олега Семеновича, а заодно послушать, о чем станут говорить взрослые.

Однако, оставшись наедине, взрослые почему-то ни о чем не стали говорить, а подозрительно запыхтели. Григорий Александрович мычал и бормотал какие-то непонятные слова.

— Ну и даешь! Без разведки прямо в бой? Эх, молодо-зелено! Сразу набок — вон чего захотел! Ну, шалишь, мальчик, шалишь! Уф!

И вдруг замолчал, продолжая пыхтеть. Иринка не видела взрослых из-за бархатного знамени, и ей показалось странным, что за все то время, что Григорий Александрович кряхтел, произнося разные слова, солдат Олег Семенович не произнес ни слова.

Иринке вдруг стало страшно за директора. Она шевельнулась и нечаянно грохнула барабаном и затихла, прислушиваясь. Осмелев, отодвинула бархатный краешек и увидела, что Григорий Александрович жив, что он и солдат сидят и ломают друг другу руки, жмут изо всей силы, кто кого пережмет и придавит руку к столу.

Иринка сразу успокоилась и прислонилась к транспаранту. Транспарант отклонился и произвел грохот, и грохот этот продолжался до тех пор, пока она приставляла транспарант на старое место. Взрослые замерли в схватке и, наверно, совсем не слышали шума. Тогда она совсем осмелела и высунула голову из-под знамени, чтобы получше рассмотреть, чья же рука ближе прижата к столу, как вдруг Григорий Александрович выскочил из-за стола и хлопнул солдата по плечу. Причем нос его побелел — это Иринка заметила.

— Молодец, ну! Да ты, брат, гири, наверно, таскаешь по утрам? Не рука — станок! Мне ещё никто так долго не сопротивлялся, а ты выдержал целых пятнадцать минут. Терпел и молчал. И не сдавался. Уф!

— Вы тоже сильный, — сказал солдат Олег Семенович. — Даром, что старый, а упрямый, как конь. У вас теперь рука долго болеть будет. Знал бы, что вы так будете силиться, я бы сразу сдался. Разве можно так? Вы же старый человек, а я был первый штангист в полку. Может, вам водички выпить? Вы садитесь…

Григорий Александрович сел, выпил два глотка, закрыл глаза и посидел молча с закрытыми глазами, пока его нос с горбинкой снова не стал смуглым.

— Ты мне, Олег Семенович, мозги не крути — первый штангист в полку! А кто я, по-твоему? Я в войну был первый жимист в танковой дивизии, не было жимистей, чем я! Я сваливал руку самому генералу Артамонову, а уж его никто не валил во всей танковой армии… А ты мне — первая штанга в полку! Я, брат, гусеницу с танка снимал вот этой рукой, а ты мне — первая штанга в полку!

Иринка подумала, что солдат зря старался — все равно Григорий Александрович пережмет его. Если он самого генерала сваливал, то простого солдата обязательно свалит.

Пока Иринка подводила итог поединка, над столом опять склонились две головы: черно-белая директора и с короткой светлой челочкой голова солдата. Теперь они что-то рассматривали, но что именно, сквозь щелку не было видно.

Иринка встала на барабан, чтобы увидеть, что они рассматривают, но барабан выскользнул из-под ног. Иринка успела закрыть уши, чтобы не слышать грома, а когда гром утих, в носу стало щекотно и захотелось чихнуть, но она сдержалась, открыла глаза и увидела в щелку, что Григорий Александрович держит в руке пистолет с маленькой черной дырочкой и целится прямо в нее.

Не успела Иринка спрятаться, как пистолет выстрелил. Грохнуло так, что треснули стекла, обрушились стены и упал потолок. Выстрел попал Иринке прямо в сердце. Она, как стояла, так сразу и умерла. её больше не стало на свете, потому что она себя больше не видела и не слышала. Но минуту спустя ей стало опять нестерпимо щекотно в носу, и она, как ни старалась, не выдержала и чихнула. И поняла, что умерла ещё не совсем до конца, что она ещё немножечко жива, потому что вдруг услышала громкие голоса, сперва неясные, а потом все болеё отчетливые.

И это были голоса Григория Александровича и солдата Олега Семеновича. И голоса о чем-то говорили. Голос Олега Семеновича говорил, что эту детскую игрушку он знает, этой игрушкой только зайцев пугать, на что голос Григория Александровича стал уверять, что он без этой пушки домой не ходит и что, если бы не эта пушка, его бы затоптали дикие свиньи и он бы угодил волкам на обед. Голоса долго спорили, причем то, что голос Олега Семеновича называл игрушкой, голос Григория Александровича упрямо называл пушкой. Иринка открыла глаза.

— На, будет твоя! — сказал Григорий Александрович и стал совать пушку солдату Олегу Семеновичу, но Олег Семенович отказывался брать, качая головой, а Григорий Александрович совал, и похоже было, что они снова готовы схватиться.

— Я тебе дело говорю, — убеждал Григорий Александрович. — Это же настоящая вещь! Стартовый пистолет, понимаешь? Я его достал с великим трудом, отпускают только спортивным организациям. Бери! А я уж, так и быть, буду ходить домой с дубинкой, чтобы отбиваться…

А потом Григорий Александрович долго уговаривал солдата остаться в детдоме воспитателем, но солдат отмалчивался. Иринка слушала, слушала и уже начинала сердиться на солдата Олега Семеновича. Она бы на его месте с радостью пошла воспитателем, если об этом её попросил бы Григорий Александрович, а солдат Олег Семенович крутил свою бледную челочку на голове и уныло смотрел на уголок стола. Что он там увидел? Муха, что ли, села?