Соль земли - Евгений Акуленко

— Стоять!

Рука его замерла на подлете.

Продавец постарше подорвался с места, проворно выхватил бутыль, принюхался. Обмакнул палец, попробовал на язык.

— Лиственничный?

Синица кивнул.

— Фаршмачник ты! — старый накинулся на молодого. — Добрый продукт в общую парашу! Учишь тебя учишь… Это ж нектар! Лекарство! Поясницу растирать можно, от ушибов… Ой, лабух!..

— А я че? — пожал плечами тот.

— А я че? — передразнил старый. — Уйди ты с глаз!..

Синица знал, о чем речь. Местные получали скипидар иначе. Смолистые чурки укладывали в возгонную печь, обливали бензином и нате. Выход в литрах. Синице-то для освещения сгодился бы и такой, да бензина у него не было.

Старый продавец оглядел Синицу с головы до ног, остановился на растоптанных валенках.

— На сапоги сменяю, хочешь?

— Мне бы соли…

— Соли нет, — старый крякнул. — Не завезли в этом году. Забыли.

— Твою дивизию… Как же без соли?

— Да что без соли! — встрял молодой. — Водки нет!..

— Ну, может у кого есть в заначке, поспрашай… На вот, прикинь по ноге.

Не новые, но крепкие кирзачи пришлись впору. Синица покрутил ногой и изобразил неуклюжую попытку торговаться:

— Ну, а за вторую бутылку-то что дашь?

— За вторую бутылку — второй сапог.

Синица махнул рукой. Без шансов. И то ладно: уж лето скоро, а он в валенках.

— Шкурки заячьи надо?

— Не, не берем.

— Коганычу снеси, — посоветовал молодой. — Он шапки шьет, рукавицы. Библиотекарь наш…

Поселковая библиотека располагалась в здании конторы в угловой комнате на первом этаже. За конторкой восседал благообразного вида старичок с седой окладистой бородкой, в овчинной безрукавке, читал пухлый томик. В самом деле, чем еще может заниматься библиотекарь?

— Журналы? — старичок воззрился на посетителя поверх очков с круглыми стеклами.

— Что? — не понял Синица. — Нет… Вот… Заяц… Cказали, вам надо…

— А-а… — Коганыч пощупал мех, подергал, погладил. Приговорил, щурясь: — Не очень по качеству. Но я возьму… Сейчас…

Скрывшись за перегородкой, зашуршал чем-то.

Взгляд Синицы упал на конторку. Там в длинном ящичке стояли немногочисленные карточки посетителей. На верхней старательным округлым почерком было выведено: Свинцова Вера Алексеевна. Не в силах побороть любопытство Синица взял карточку, пробежал глазами. Брови его удивленно поползли вверх: председательша брала одну и ту же книгу на протяжении нескольких лет. Бессмертный роман товарища Иллариона «Красный путь». Толи она все не могла произведение осилить, толи, добравшись до конца, начинала сызнова, но более Вера Алексеевна не читала ничего.

— Вот, — Коганыч утвердил бутыль с мутной жидкостью, — держи.

— Мне бы лучше соли…

— Уфф, — старик поскреб лысину. — Соли-то я и сам горазд сменять. Но не знаю где… Привык уж я расплачиваться одной валютой. Жидкой. От меня тут другого и не ждут. Больше и предложить мне нечего… Возьми уж. А то я, получается, должен буду.

— Ладно, — Синица вздохнул.

Тоже добро. Эту сивуху перегнать можно, всю крепость из нее вынуть. Спирта, конечно, не получить, но, скажем, рану продезинфицировать сгодится. Упрятал самогон в мешок, тесьму затянул. Ну, все, расторговался вроде. Но уходить не спешил, переминался с ноги на ногу.

— А можно… Что-нибудь почитать взять?

— Ну, что за вопрос! — Коганыч просиял. — Конечно! Вы… Вы меня простите. Я уже и забыл, когда что-нибудь просили почитать. Приходят, знаете, за журналами мод. Там женщины полуголые. М-да…

Синица провел рукой по потрепанным корешкам, ощущая тепло бумаги, словно здороваясь с незримыми собеседниками, готовыми по первому требованию поведать свои истории.

— Только, — замялся, — я в поселке не живу…

— Да ничего. Читайте на здоровье. Я на себя запишу…

В узком коридоре Синица столкнулся нос к носу с председательшей.

— Ух-ты! — удивилась та. — Я уж думала, ты издох!

— Я тоже рад вас видеть, Вера Алексеевна.

Председательша усмехнулась, мотнула головой:

— Ну, пойдем, ко мне зайдем. Поговорим… — по-старушечьи приставляя ногу, заковыляла по лестнице.

— Ну, пойдемте…

Непреодолимого желания тереть разговоры Синица не испытывал. Уж и солнце за полдень перевалило, в обратку двигать пора давно, да и компания для бесед, чего греха таить, не та. Но выбора особенного у него не оставалось.

— Вот смотрю я на тебя, птица-синица, и не могу понять, что ты за человек. Не пустой ты, не-ет, — Вера Алексеевна хитро погрозила пальцем, — Есть в тебе кость. Чтобы одному в лесу выжить, да еще зимой, волю надо иметь… Ты садись, не стой… Я тоже, знаешь, и плен прошла, и голод. И сыновей схоронила… Троих… Много чего довелось, да… Это не к тому я, чтобы ты меня пожалел. Просто без цели, без веры согнулась бы я, не выдержала. Как бы тяжело не приходилось, всегда у меня перед глазами путеводная звезда светила. Что бы ни делала, ясно было во имя чего… За родину. За товарища Иллариона. За светлое его учение… А вот что у тебя за душою, а? Не пойму. Ты ж ведь не патриот, признайся!

— Нет, — Синица покачал головой, — не патриот.

— Великая сила в вере. Когда не терзают тебя сомнения, не рвут во все стороны, можно сжаться в точку, в острие сойтись и такие дела сдвинуть, такие свершения… Полторы тыщи народа в поселке. И какого — сам знаешь. Лагерники, уголовники, шваль. Им только дай слабину, покажи колебания — все! Сгинешь без следа. И ни одна специальная комиссия не найдет. А у меня они все, — старушка потрясла кулаком, — вот где! Потому что силы во мне, брат, во стократ больше, чем в каждом из них. Что ни день, то и бегут: баба Вера то, баба Вера се… Здоровые мужики, мужичищи! И я перед ними кто? — Вера Алексеевна показала ноготь. — Сморчок сопливый, тьфу…

Синица молчал.

— И такие есть, кто отчаявшись, кто в жизни в этой потерявшись, просят совета. И новой жизнью начинают жить. Ясной, прямой. Не все учение сердцем принимают, не все. Но многие. И не поверишь, счастье светится на их лицах! Радость! Все нипочем с верой! Не тяготят их больше лишения и труд тяжелый, потому что не просто так они теперь живут, а во имя!.. Вот мне, старой, интересно, может ты недовольство нынешним строем лелеешь, а? Или мысли о мести вынашиваешь? Что у тебя за душой?

— Да ничего, — Синица пожал плечами. — Хотел бы отомстить — отомстил бы… Кому — вопрос… Я просто живу.

— Так чего ж не как все? Не по-людски?

— Простите, не как все или не по-людски?

— Не поняла, — Вера Алексеевна прищурилась.

— Не знаю, как сказать…

— Да уж скажи как-нибудь!

Синица вздохнул, потер глаза.

— Я когда в школе учился, к нам в городок гипнотизер приезжал. С гастролями. Вот он добровольцев из зала выводил и фокусы показывал разные. Усадил, значит, посреди сцены на стулья, глаза завязал, попросил оголить запястья. И говорит, что сейчас с целью эксперимента, каждому прижжет руку зажженной сигаретой. Не волноваться просил, потому как, под силой внушения, боли никто не почувствует. Сам, как водится, закурил, а залу показывает обычный карандаш. И карандашом этим каждому в руку ткнул. И что вы думаете? У людей ожоги вздувались! Настоящие! Потом остаться попросил самых смелых и стал им в икры иголки втыкать, здоровые, вот такие! А те смеются, песни поют. Не больно, говорят…

— Это ты к чему?

— К тому, что убедить себя можно в чем угодно. Даже в том, что счастлив… Только обман это все равно… В лагере с нами сидел один, офицер бывший, вот он рассказывал, как в госпитале лежал по ранению. Рядом, на соседнюю койку, полковника положили, танкиста, у него ни рук не было, ни ног. Сестричка, чтобы муки облегчить, ему опиум колола. Вот лежит этот полковник при полном сознании, смеется смехом и говорит, ребята, мол, вы не поверите, я — счастлив! Счастлив! А сам — голова и жопа…

Вы спрашиваете, во что я верю? Да черт его знает!.. В то, что убивать нельзя, что брать чужое плохо, что подлость, которую ты в жизни совершил, к тебе вернется эхом, через годы, через десятилетия, у могилы настигнет… Знаю, что так. Почему, сказать не могу, просто знаю. Наверное, это и есть вера — знание без доказательств. Да каждый во что-то верит. В себя, в удачу, в чудо. У кого своей фантазии не хватает, тот у соседа одалживает. Только совсем уж плохо, когда вера превращается в религию. А уверенность — в фанатизм. Когда вместо школ строят храмы. Ах, пардон, народные собрания. Когда детей учат не мыслить, а веровать! Зачем? Да уж не для того, чтобы те были счастливы… Религия — удел рабов!

Человек должен быть свободным! Сомневаться должен, искать!.. И еще, каждый в праве жизнь свою прожить так, как хочет. А не так, как какому-то кажется…

— Ах, ты ж гнида, — Вера Алексеевна ласково улыбнулась. — Ах, ты ж отрыжка гнилая. Да я тебя без суда и следствия… — сухая старушечья лапка расстегнула застежку кобуры.