Партизанка Лара - Надежда Надеждина

Смеркалось. От пруда сильнее потянуло болотной сыростью. Зло, по-ночному стали кусаться комары. Роса на траве блестела, как битое стекло.

Постелили на лавке перину, и бабушка легла. Лара сказала, что еще посидит на крылечке, подумает.

– Кто ж ночью думает? Комары заедят. Уж лучше бы утром.

Но девочка уселась на крылечке.

Там, в дядином доме, она изо всех сил крепилась, но сейчас ей неудержимо хотелось реветь.

Одна. Бабушка не в счет. О бабушке надо самой заботиться. Одна. Голодная, нищая, обиженная. Одна в чужой деревне. Без мамы, без друзей… В такое трудное время.

Вожатая говорила, что в трудную минуту пионер должен брать пример с мужественных советских людей. И, глотая слезы, Лара стала перебирать в памяти женщин-героев. Она очень уважает смелых летчиц Гризодубову и Осипенко, но штурман Марина Раскова[2] ей как-то ближе. Может, потому, что на фотографии, напечатанной в газете, у Расковой тоже были темные глаза.

Решено: она выбирает Раскову. Теперь надо представить ее себе как можно яснее. Не в славе, с Золотой звездой Героя, а в трудную минуту, в беде.

Вот Раскова в лесу. Самолет потерпел аварию, и его экипаж – три молодые женщины – очутился в дремучей тайге.

Есть им нечего. Даже воды нет. Раскова ищет лесные ягоды. Ее одежда изорвана в клочья. Ей приходится спать на голой земле.

Но она не сдается. Раскова верит, что помощь придет.

Надо верить. И она, Лара, хочет верить, она будет верить. Она согласна спать на земле и питаться лесными ягодами, но пусть у нее будет подруга. У Расковой их было две – Полина и Валентина, а Ларе хотя бы одну.

Загремела железная цепь. Дружок вылез из будки, посучил ногами, понюхал темноту.

На усадьбе был кто-то чужой. Чужой, но не враг, потому что собака приветливо махала хвостом.

За кустом сирени притаились два светлых пятнышка. Они шептались:

– Скажи лучше ты! Ну, Рая…

– Не дури мне голову. Ты принесла, ты и говори.

Одно пятнышко отделилось от куста и стало приближаться к крыльцу. Теперь Ларе хорошо были видны белые волосы и круглые щеки девочки-колобка.

– Это тебе, – пролепетала девочка, – небось вы вечером ничего не кушали. Только гляди не пролей.

В руках у Лары очутилась еще чуть теплая крынка с парным молоком, а девочка, освободившись от ноши, хотела снова нырнуть в тень.

– Постой! Ты куда? – испугалась Лара.

Может, это к ней пришла та самая подруга, которой ей так не хватало? И она уходит! Надо что-то придумать, чтобы остановить ее.

– Это просто невежливо!

– Чего-чего? – оторопела девочка.

– С моей стороны невежливо. Ведь я еще спасибо тебе не сказала. Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Ну, Фрося…

Девочка застенчиво поглаживала пяткой скрипучую, росную траву.

– А фамилия как?

– Кондруненко. Мы на том краю деревни живем. Когда отца взяли в армию, мы с Пустошки сюда переехали и корову с собой привели.

– Спасибо, Фрося.

– Ничего, не стоит. Насчет молока не сомневайся: хорошее. Ой, да ты плачешь!

– От такой родни заревешь! – откликнулось другое светлое пятнышко. Это Рая подошла к крыльцу.

– Лариса, веришь, я тоже хотела, да наши ребята все молоко выпили. Но ты не думай, что я за тебя не переживаю. Я даже очень переживаю. Хочешь, мы часок с тобой посидим?

И три девочки уселись рядышком на тесном крыльце.

… Надо было спать, и Лара старалась уснуть. Она, как учила мама, лежала на правом боку, закрыв глаза. Но то ли в баньке сны вообще не водились, то ли они попрятались по углам, Лара никак не могла заснуть – все думала о своих новых подругах.

Фрося такая добрая! Они даже не были знакомы, а она все равно молоко принесла…

А Рая такая умная! Еще бы, на два года старше. Может уже вступить в комсомол. Рая говорит, что завтра они с бабушкой должны идти в сельсовет. Лучше всего вместе с тимоновским учителем Николаем Максимовичем Синицыным. С ним считаются, он очень уважаемый человек.

Это посоветовала Рая, подруга. Подруга – как хорошо! Надо будет завтра рассказать Рае и Фросе про Марину Раскову и ее верных подруг. Может, Фрося захочет взять себе в пример Полину Осипенко, а Рая – Гризодубову. Или наоборот, как они захотят.

Завтра она их об этом спросит. Или нет. Она просто им скажет: «Рая, Фрося! Давайте дружить на всю жизнь…»

Бабушка зашевелилась в своем углу, и Лара сразу же подняла голову.

Странно! Среди ночи вдруг рассвело.

На окне был стакан, из которого бабушка пила воду. Теперь у него стало желтое стекло.

А небо за окном было совсем оранжевое, как будто горячее.

Из кустов сирени выпорхнула птица. Ее разбудил свет. Птица промчалась по оранжевому небу, словно черная стрела, словно крохотный самолет.

И Лара подумала, что именно в ту сторону, где сейчас полыхает зарево, летели немецкие самолеты.

К рассвету зарево стало тускнеть, и усталая девочка уснула.

Проснулась она поздно. Бабушкина постель была пуста.

Бабушка встала уже давно. Она раздобыла хворосту, проковыряла в траве ямку для костра, поставила на таганок чайник.

Он был курносый, чумазый и горластый. Когда вода закипала, он начинал громко свистеть.

А сама бабушка, сидя под деревом, крошила в свою большую кружку какие-то корешки. Значит, собралась лечиться. Утренняя, вся в солнечных дырках тень дерева лежала на плечах у бабушки, словно кружевной черный платок.

– Опять корешки будешь пить! – сказала Лара, присаживаясь на корточки к огню. – Ну что ж, полечись, а потом мы пойдем в Тимоново. Ты, случайно, не знаешь, где мой пионерский галстук? Вчера вечером он лежал на окне.

Бабушка как-то странно посмотрела на Лару:

– Может, и лежал. Зачем он тебе? Сейчас не время его носить.

– Как раз самое время. Без пионерского галстука даже неудобно идти в сельсовет. А мы туда сегодня идем. Вместе с тобой, баб. Там за нас обязательно заступятся.

– Теперь уж никто за нас не заступится, – глухо сказала бабушка. – Некому заступиться. В деревне немцы.

Не может этого быть!

Лара бежала по улице под хриплый лай собак.

Бабушка плохо видит. Не разглядела бабушка. В Печеневе опять красноармейцы, а вовсе не немцы. Не может этого быть!..

Лара завернула за угол, но тут, загораживая путь, перед ней выросла мужская фигура – солдат с автоматом в руках. И девочка замерла. Это был не наш солдат. Это был немец. Фашист.

До сих пор Лара видела фашистов только на карикатурах и считала, что каждый из них чудище, урод. А у этого солдата было, пожалуй, даже красивое лицо. И все же смотреть на него было гадко и страшно. Потому что он чужой.

Все у него было чужое. И пуговица на куцей шинели чужая. И злые, холодные глаза. И голос, когда он выкрикнул чужое, непонятное слово:

– Цурюк![3]

Должно быть, это значило: «нельзя». Но ведь она здесь живет. Она всегда ходила по этой улице. Почему же она теперь не может пройти?

– Цурюк! – пригрозил немец, вскидывая автомат.

Значит, если она ослушается, этот фашист ее убьет.

Значит, теперь ничего нельзя.

Нельзя свободно ходить по деревне. Нельзя запеть советскую песню. Нельзя жить, как привыкла. Нельзя.

Теперь, что бы она ни делала, куда бы она ни пошла, на пути встанет солдат в куцей шинели и будет «цурюкать» на нее своим каркающим голосом. Теперь он здесь командует. Он – враг.

Куда от него убежать, куда кинуться?…

Девочка растерянно огляделась. Только сейчас она заметила, что чуть поодаль, на противоположной стороне улицы, толпится народ. Там были Фрося и Рая. И боком-боком – а вдруг и сюда нельзя, вдруг немец выстрелит! – Лара перешла улицу и приткнулась к ним.

Все смотрели на остановившуюся возле колодца немецкую машину. Ее окружили солдаты в куцых шинелях. Но посреди круга перед немецким офицером понуpo стоял человек в пиджаке.

Лара узнала его сразу: это был дядя Родион.

И сразу же девочка забыла, что дядя выгнал ее из дома.

Какие могут быть счеты, какие обиды, если человек у фашистов в плену!

– Забрали! – взвизгнула Лара. – Моего дядю забрали!..

Она хотела рвануться на помощь, но Раины пальцы вцепились в ее плечо.

– Куда! Кого пожалела, кого выручать собралась? Да он немцам, гадюка, продался. Он теперь староста у нас.

– Думает на колхозном добре разжиться! – откликнулся из толпы чей-то молодой гневный голос.

А другой голос, постарше, добавил:

– Чего хорошего ждать от человека, который выгнал из дома родную мать…

Дядя Родион вытянул шею, прислушиваясь.

Обернулся и немецкий офицер. Он заметил выступившую из толпы большеглазую кудрявую девочку.

Ее каштановые волосы отливали на солнце рыжинкой. Будто искорки вспыхивали на завитках.

– Карош! – показывая переводчику на Лару, сказал офицер. – Карош!.. Ком гер, медхен![4]

Но девочка уже исчезла в толпе. Подружки втолкнули ее в калитку. И, прыгая, как коза по чужим огородам, Лара помчалась домой.