Матвей и люди - Дмитрий Сорокин

Матвей сидел на молу, пил лимонад и курил, задумчиво глядя в горизонт, где свинцовое небо сливалось с таким же свинцовым Азовским морем. Позади на молу местные мужики из чистого азарта тягали из моря бычков в палец размером, чайки занимались тем же, но уже для пропитания. С вокзала доносились комкаемые сильным ветром объявления о входящих и исходящих поездах. В общем, ничего необычного не происходило в этот обычный октябрьский вечер в этой части славного города Мариуполя. Просто Матвей убивал свободное время, сидя на молу и запивая горький дым крепких французских сигарет местным карамельным лимонадом. Он методично перебирал воспоминания, разложенные по картотекам памяти, иногда вытаскивая какое-нибудь одно, чтобы попристальнее его вспомнить и переоценить ситуацию, посмаковать былые встречи, беседы, дела, чувства... И меньше всего хотелось сейчас с кем-либо разговаривать.

А хотелось просто вернуться лет этак на восемь назад. В свои шестнадцать. Когда все было просто. Мир не казался таким сложным и недобрым. И время шло совсем по-другому. Школа. "Годы чудесные". Где было восхитительное и отвратительное чувство единства. С такими же, как он. С немножко другими. С совсем не такими. Но - единство. Вместе они составляли боевую единицу. Именуемую классом. Восхитительно, что они были вместе. Один за всех, и все за одного. Красивые и умные девчонки, сильные и ловкие мальчишки. Отвратительно, что класс не терпел индивидуализма. В любом виде. Один в поле - не воин. Если он, конечно, не супер ниндзя из модных гонконговских видеофильмов. Но, так как суперов в округе нет, будь добр не выделяться. Будь, как все. И мы поможем, поддержим. Все, как один. Один, как все. Впрочем, Матвей не стремился к каким-либо конфликтам с общественностью. Он читал целую кучу интересных книг почти одновременно, и на раздумья о суетном мире времени не оставалось. Увлекшись скандинавским эпосом и "Пиром" Платона, он настолько выпал из реальности, что ежедневную школьную повинность, быт, да и вообще все, что не относилось к книгам, воспринимал как сон. И был весьма удивлен, когда в один прекрасный день в курилке на школьном чердаке, (курить Матвей тоже стал под воздействием большинства. Это было почетно. И, хотя поначалу этот процесс ему совсем не нравился, он быстро привык, втянулся.) ребята задали ему вопрос:

- Слышь, Матвей, а девчонка у тебя есть?

Вопрос застал его врасплох. Вот о чем он совсем не думал, так это о девчонках. Он их просто не замечал. Они всегда были чем-то нереальным, не относящимся к сфере его интересов никаким боком.

- Нет... А что?

- Да нет, просто странно. У всех есть, а у тебя нет.

Этим разговор и закончился. Ничего больше ему не сказали, на него никто не давил. Одноклассники всегда очень уважали Матвея: на любой контрольной у него можно было свободно списать. Но этот разговор затронул какие-то до того молчавшие струны в Матвеевой душе. Впервые за полгода вечером он вышел на прогулку. Он кружил по своему двору, куря сигарету за сигаретой, постоянно встречал парочки, обнимающиеся, целующиеся, прогуливающиеся; знакомые и нет. С одной стороны, это зрелище волновало его, заставляло тревожиться, беспокоиться, совершенно, казалось бы, без причины. С другой же стороны, Матвей искренне недоумевал: "К чему все это? Что им из этого? Зачем? И зачем это мне?!".

Домой он вернулся не только не успокоенный, но, напротив, взволнованный донельзя. "Эдда", Платон и Сенека были забыты. Из пыльной утробы кладовки на свет божий были, по совету матери, извлечены Петрарка, Данте, Шекспир и Александр Сергеевич Пушкин. Всю ночь Матвей посвятил скрупулезному изучению сокровищницы мировой поэзии, так что в школу он пришел невыспавшийся и рассеянный. Изо всех сил стараясь не заснуть на химии, он украдкой принялся рассматривать девчонок, пытаясь отыскать то самое, ради чего с ними стоит встречаться. Да, за последнее время они несколько похорошели. Дурацкие косички сменились модными прическами. Кое-кто начал подкрашивать свои мордашки. Почти у всех под блузками выросли округлости. Ну и что? "Нет, чего-то я тут не понимаю. Может, я урод какой? Ни о чем подобном я в жизни не читал. Но тогда почему меня к ним так тянет? И почему, черт побери, я так волнуюсь, глядя на их округлившиеся груди?". Сейчас, оглядываясь на восемь лет назад, Матвей лишь усмехался: так получилось, что за те одиннадцать лет, что он умел читать, он прочел массу литературы. Кроме художественной. Он запоем читал историю, до дыр зачитывал философские трактаты, глотал справочники по математике и физике. Но стихи и проза до поры были для него недоступны. Разве что, эпос разных народов иногда удостаивал он своим вниманием, и, если попадались в этом эпосе любовные сцены, он их просто обходил, как не имеющие отношения к существу вопроса.

Две недели штудировал он всевозможную литературу о любви. К концу этого срока он понял, зачем все это нужно. Понял, как много теряет, не обращая внимания на красоту. На высшую форму проявления красоты - красоту женщины. И принял решение: срочно влюбиться.

Легко сказать! Сейчас, восемь лет спустя, глядя в горизонт, Матвей горько смеялся над своими юношескими заблуждениями, а тогда... Тогда он мучительно всматривался в каждое девичье лицо, подолгу смотрел вслед каждой прелестной незнакомке - а в шестнадцать лет они уже умеют напустить на себя таинственность и загадочность. Но того трепета, подвигающего рыцарей на подвиги и написание сонетов и баллад, почему-то не испытывал. Это его очень расстраивало. Он утратил аппетит. Каждый вечер теперь он проводил на улице. Родители сделали соответствующие ошибочные выводы и подсунули ему литературу по половому просвещению. Эти брошюры шокировали Матвея своим цинизмом. Там не было ни слова о Любви. Зато там было довольно много невнятного о половых сношениях и венерических заболеваниях. Матвей ничего не понимал. Какая связь между той Любовью, о которой, оказывается, написано столько стихов, схемами мужских и женских половых органов и каким-то сифилисом?!

Следующим витком была порнография. Васька Савенков продавал по двадцать копеек за штуку фотографии довольно паршивого качества. На них были изображены голые женщины. Зрелище завораживало. Без одежды они выглядели еще привлекательнее. И еще две картинки Васька продавал за бешеные деньги - по пятьдесят копеек. На них эти самые голые женщины чем-то занимались с голыми мужчинами посредством соединения половых органов. Матвей понял, что это и есть половое сношение, от которого, если верить давешней брошюре, помимо удовольствия, случаются также дети и сифилис. Матвей купил обе. Дома он запрятал покупку в толстый том "Средневековой философии", но каждые полчаса доставал эти фотографии и пристально рассматривал, чувствуя приятное возбуждение и непривычную твердость в штанах.

Наконец, объект для обожания был найден. Звали ее Алла, она училась в параллельном классе. Невысокого роста длинноволосая блондинка с серыми глазами. Фигура ее была ладная, с аппетитной кругленькой попкой и довольно большой грудью. Матвей подгадал день, когда у Аллиного класса была физкультура, сказался больным и окопался дома, у окна, вооружившись дедушкиным подарком - старинным морским биноклем "Цейсс". Ах, как волнительно наблюдать, как эти самые полушария ходят ходуном под тонкой футболкой бегущей девушки!

Матвей долго пытался понять свое состояние - влюблен он в Аллу, или еще нет? Столь долгое самокопание привело к тому, что он убедил себя в том, что влюблен. Долгих три дня он придумывал - как подойти, как завязать разговор, что делать дальше. Как выяснилось, напрасно. На четвертый день Денис, закадычный приятель Матвея (друзей у него вообще не было), пригласил его с собой к Алле на день рождения. Купив какой-то дурацкий подарок и три гвоздики, Матвей пошел с ним, чувствуя, как с каждым шагом ноги наливаются свинцовой тяжестью, а на лбу проступает испарина.

- Матюх, ты че , приболел? - удивился Денис, видя его состояние.

- Нет... Нет, все нормально.

Вечер, в общем-то, был чудесен. Только Матвей чувствовал себя, почему-то, как на иголках. К немалому удивлению он обнаружил, что именинница тоже явно не в своей тарелке. С вечеринки Матвей уходил последним, после того, как помог убраться в комнате и даже попытался вымыть посуду, совершенно очаровав этим Аллиных родителей.

- Можно, я еще зайду к тебе? - нерешительно спросил он Аллу, прощаясь.

- Можно. Только сначала позвони. - и она протянула ему клочок бумаги с заранее записанным телефоном.

Жизнь была прекрасна и восхитительна. Два дня Матвей упивался непонятно от куда взявшимся хорошим настроением, потом набрался смелости и позвонил Алле. Въездная виза была получена незамедлительно.

И началось. Три месяца почти каждый день Матвей приходил к Алле, они пили чай, слушали радио и говорили о пустяках. Наступил момент, когда они поняли, что такие отношения себя исчерпали, причем каждый понял, что другой тоже это понял. Матвей осторожно обнял Аллу вечером на кухне, а она не убежала, и не закатила ему оплеуху, она прижалась к нему и впилась губами в его губы.