Синдром Фауста - Джоэль Данн

– Милый, – сказала я, – ну хватит, хватит дурачиться! Ты ведь профессор музыкологии, а не уличный музыкант…

Гости понимающе переглядывались и улыбались. Но тут откуда ни возьмись возник Чарли.

– Да дай же ему расслабиться, Абби! Иначе он ведь и вовсе скиснет…

Кларнет пел. Мелодия была то томительной, то искрометной. Послышались снисходительные аплодисменты.

Следуя своему имиджу, Чарли уже переключился на другую даму. Особых усилий это от него не потребовало. Крашеная блондинка в элегантном костюме через стул от него буквально таяла от удовольствия. Чуть скалясь от распиравшего его смеха, Чарли положил так и не раскуренную сигару обратно в карман.

– Парадокс, но в душе у Руди тевтон мирно уживается с цыганом, а румын – с евреем.

Это было уже слишком! Он явно дразнил меня.

– Как Селеста, Чарли? – спросила я с намеком.

Как и следовало ожидать, он появился на дне рождения один. Кто она для него – эта дамочка? Помощница? Экономка? Любовница? Уже само ее имя явно ассоциировалось с чем-то ветреным и ненадежным. Креолы, Южная Америка…

Чарли озорно приподнял брови и изобразил потрясающую улыбку черного Казановы.

– О’кей, она передает тебе свой привет и извиняется, что ты ее не позвала!

Это было уже наглостью: сама Селеста никогда бы не позволила себе ничего подобного.

К нашей пикировке прислушивалась старуха с диадемой на пышной седине. Вдова одного из богатейших спонсоров университета, она, несмотря на почтенный возраст, все еще сохраняла остатки былой красоты.

– Что вы, что вы! Руди выглядит вполне респектабельно. Настоящий европеец. Только немного шаловливый, – заметила она запоздало и невпопад.

– Уж не американец, точно! – прыснул Чарли.

Он явно работал на меня.

– Было время, – разошелся он совсем, – когда его генетический коктейль стукнул в голову не одной американской барышне.

Между тем звуки мелодии становились все более и более напряженными, даже горькими. Это был плач, мольба, стон, какое-то отчаянное раскаянье. Гости аплодировали.

Не глядя на меня, Руди подошел к столу и опрокинул в себя приличную порцию виски. Все мои усилия пошли прахом. Он напился и еле держался на ногах.

Когда гости начали уходить, он со всеми лез целоваться. Внезапно ему в глаза бросилась пластиковая коробочка с мясными остатками для собаки. Он бросился за дверь. Я слышала, как он кричал в темноту:

– Подарок для собачки! Кто-то забыл подарок для собачки!

Руди выскочил на улицу, а через минуту раздался резкий скрип тормозов. Еще мгновение, и мотор снова взревел на полную мощность. Я провожала последнюю пару и вдруг услышала вначале неясный, но, чем дальше, тем более четкий и омерзительный звук. От него бешено колотилось сердце и немели руки. Меня приморозило к месту. В непостижимо малую долю секунды я вдруг осознала: ну да, это визг! Прерывистый и протяжный женский визг!

Я кинулась к двери и зацепила скатерть, с которой еще не успели убрать посуду. Бокалы зазвенели стеклянными слезами. Вилки и ножи ответили джазовым аккомпанементом. Ужас сковывал каждый шаг, в глазах проносились рваные куски галлюцинаций. Все напоминало какой-то безумный монтаж страхов и раскаяния. В такие моменты человек начинает думать о Боге или о роке. Молясь в душе, он самым искренним образом сожалеет о содеянном, хотя не всегда знает, в чем, собственно, виноват. О, если бы можно было вернуть назад одно только, одно-единственное, но так все исковеркавшее мгновение?!

Могла ли я представить себе, что такое станет возможным?

Дверца машины, стоявшей на противоположной стороне улицы, была открыта. Одна нога Мери, жены ректора, в ее безвкусном бордовом платье, опиралась о тротуар, другая оставалась в кабине. Чуть в стороне, неуклюже застыв, полусогнувшись, стояли ее муж и еще двое беспомощно замерших гостей. Один из них ошалело тыкал пальцем в сотовый телефон. И только еще через осколок мгновения я увидела Руди. Он лежал на мостовой так неудобно изогнувшись, что я всхлипнула. По-видимому, до сознания еще не дошло, что случилось.

Мери плакала, мужчины переминались с ноги на ногу. Кто-то из них все же вызывал амбуланс.

– Вы запомнили номер? – ошарашенно спросил ректор.

Ему не ответили…

Накачивая воздух ужасом, заголосила полицейская сирена.

– Как он выглядел?.. На какой скорости?! – выскакивая наружу, спросил толстый одышливый сержант.

– Полугрузовичок… Несся как сумасшедший…

– Какого цвета? Кто был за рулем? – присоединился к сержанту его коллега помоложе.

– Бежевого… По-моему, молодой негр…

Я не видела и не слышала, кто им отвечал. Опустившись на колени, я приподняла голову Руди. По его виску, как красная ящерица, осторожно ползла струйка крови. На правый глаз наплыл гигантский синяк. Поза у Руди была такая неуклюжая, что я, как идиотка, поправила его руку и стала гладить по волосам. На своих пальцах – как странно: в такой момент! – я ощутила легкий налет жира: Руди всегда мазал шевелюру каким-то гелем.

Мне показалось, амбуланса не было целый час. Потом, когда он подъехал, санитары торопливо засновали вокруг и довольно скоро положили Руди на носилки.

– Он жив? Жив? – бессмысленно повторяла я.

– Жив, мэм, – ответил санитар-мексиканец. – Но состояние очень тяжелое.

Как я оказалась внутри амбуланса, даже не помню.

– Хотите кому-нибудь позвонить? – спросил меня все тот же санитар и протянул телефон.

Но я не в силах была набрать номер.

– Свяжитесь с доктором Стронгом, – всхлипнула я и стала с паузами называть каждую цифру в отдельности.

Прошло черт знает сколько времени, пока в трубке раздался его искаженный расстоянием голос:

– Алло! Кто это? Ты, Абби? Что случилось?

– Чарльз, я в амбулансе, – как в бреду, кричала я. – Руди в тяжелом состоянии. Его сбила машина.

– Успокойся! Я сейчас еду. Когда и как это случилось?

– Через десять минут после того, как ты уехал. Он побежал отдать кому-то доги-бег.[3] Почему ты не остановил его, когда он стал напиваться?

– Абби, – зло откликнулся Чарли, – ты всегда винишь только других! Нельзя все время держать мужа на коротком поводке. Он – не пудель!

ЧАРЛИ

Я нашел Абби в госпитале. Дремлющую больничную тишину нарушали только ее шаги. Она металась из угла в угол с покрасневшими от горя глазами и сжатыми губами. Каблуки ее истерично цокали. Всякий раз, когда она доходила до стойки, за которой сидела дежурная сестра, та провожала ее терпеливым, но осуждающим взглядом.

– Почему Руди? – твердила она горячим полушепотом. – Почему именно он? За что мне такое наказание?