Музей - Виорель Ломов

Легкое ворчание Элоизы по любому поводу я почему-то воспринимал по пословице «милые бранятся – только тешатся». Тем более ее ворчание всегда завершалось улыбкой или смехом, отнюдь не язвительным. Я же молчком и покорно исполнял любую ее прихоть. Мне было это приятно делать.

В среду она предложила мне пирожки, и я не отказался. Когда мы переходили с первого пирожка на второй, мы заодно перешли и на «ты». На следующий день я принес пива с копченой мойвой и закрепил наш союз.

После работы Элоиза сказала:

– У меня завтра день рождения. Прошу ко мне в семь часов. Обязательно приходи. Будут только наши. У тебя других планов нет?

– Никаких. Благодарю, непременно буду.

В обед Верлибр отпустил Элоизу домой, а мы все собрались в его кабинете. Разложили на столе лист ватмана, достали фломастеры, написали вверху «Поздравляем!», а внизу свои пожелания. Верлибр написал милые стишки, в которых Элоизу сравнил с тонкой и хрупкой вазой.

Я написал: «Желаю счастья!» и нарисовал сердце, пронзенное стрелой.

Нарисовал и подумал: «Странно, от стрелы должна быть боль, какое же тут счастье?»

– А уж думать и вовсе глупость с его стороны! – донеслись восклицания Салтычихи, когда Элоиза открыла мне дверь.

Я протянул цветы. Я опоздал, так как долго приводил себя в порядок.

– Поздравляю, Элоиза. Извини, быстрее не мог.

Элоиза тонкими пальцами поправила надломленный бутон.

За столом сидели Верлибр, Салтыков, Салтычиха, чистый Федул в чистой одежде, Вова Сергеевич, Пантелей, Скоробогатов, несколько женщин, которых я увидел впервые. Женщины сразу же стали всматриваться в меня как в богатого родственника.

– О, какие цветы! – раздались голоса.

Элоиза усадила меня рядом с собой.

– Почему же вы, Федул Сергеич, никогда не рассказывали нам о своих юношеских похождениях? – продолжил Верлибр прерванный моим приходом разговор.

– Да ведь первый раз вот так сидим в непосредственной обстановке. Еще раз поздравляю тебя, Эля! Меня ведь и правда в юности называли Хэмом. Тогда все с ума сошли от Ремарка, Хемингуэя. В институте я был очень похож на него. Ростом, правда, немножко поменьше. Боксом занимался, писал рассказы, очерки…

– Тебя не Хэмом звали, – поправил брата Вова Сергеевич, – Хэмчиком.

– И когда я понял, что не выйдут из меня ни репортажи, ни романы, ни рассказы, а я никогда не перерасту из Хэмчиков в Хэмы, я покинул большую литературу и ушел в большой театр. Я имею в виду искусство театра, а оно, как всякое искусство, большое. Я даже поставил оперу «Мазепа». Освистать не освистали, но ни одной рецензии, как будто никто и не слышал.

– Предлагаю тост за музей, собрание муз! – воскликнул Пантелей. – Смотрите, сколько у нас талантов!

Все с удивлением посмотрели на начальника охраны. Такие речи!

– А теперь поговорим о предстоящем Дне открытых дверей музея, – сменил тему директор. – Надо тщательно организовать его, чтобы не было эксцессов, как в прошлом году.

– Да, а где Шувалов? – спросила Элоизу одна из женщин.

– Не знаю, – пожала она плечами. – На даче, наверное. А что?

Я спросил у Верлибра, что это за День открытых дверей музея. Я и не подозревал, что это его конек.

– День открытых дверей музея, – начал Верлибр, – в первый раз отмечался после памятных событий июня девяносто третьего года. Помните, мы тогда все собрались в четвертом зале… Нет, это я его сделал «четвертым» в девяносто восьмом после дефолта, а тогда он был еще «второй», только что переименованный в «третий»… Да, собрались мы все в этом зале и решали, какую экспозицию сделать к очередному Дню города… С тех пор мы и отмечаем ежегодно День открытых дверей музея. За несколько истекших лет он превратился в самый настоящий праздник для горожан и гостей города. Приезжают даже из Питера и Амстердама, походить по залам и запасникам музея, потрогать, пощупать, примерить всё, что там хранится.

– В этом году они особо не расходятся, – сказал Салтыков. – Ремонт. Площади не те.

– Кто хочет походить по площади, походит по городской, – сказал Верлибр. – По первому этажу, в конце концов, можно гулять. Он большой. Хватит на всех. Чересчур любопытных можно будет в подвал отвести.

– Там рысь, – сказала Элоиза.

– Вот и хорошо. На рысь заодно посмотрят.

– Она живая!

– Тем более. То есть как это живая? Кто оживил? Федул Сергеевич, вы?

– Наверное. Он всех их оживляет. Вова Сергеевич убьет, а он оживляет. У него там чан с живой водой.

Я с недоумением слушал их речи. Видимо, у музейных работников после энного количества грамм на грудь фантазии начинают размножаться со скоростью бактерий.

– Я там ко Дню открытых дверей выделила подарки сотрудникам музея, – вспомнила Салтычиха. – Мужчинам по пакетику гвоздей и шурупов, рулетку в придачу, а женщинам в основном небольшие отрезы на платье. Я уже списала всё на открытую выставку. Вы не возражаете, Павел Петрович?

– Ладно, пьем по последней и расходимся, – сказал Верлибр. – Первый час уже. Не забыли, завтра собираемся у меня в десять часов по предстоящему Дню. За отгул.

Последними уходили женщины. Они ждали от меня действий, но я им сказал слова:

– До свидания. Очень приятно было познакомиться.

Элоиза прибирала в комнате и, казалось, не обращала на меня внимания. Я потоптался в прихожей, кашлянул.

– Ну я пошел.

– А ты куда? – спросила она меня. – Уже все электрички ушли. Оставайся. Помоги стол оттащить… И вообще, – сказала она через пять минут, – если хочешь, оставайся у меня. Этим мы никого не удивим, да и никто этому не удивится.

– Спать будешь на раскладушке, – Элоиза вытащила раскладушку из-за шкафа. – Что?

– Нет, ничего. Хорошо. Люблю спать на раскладушке.

Видно, я вымотался за рабочую неделю и тут же уснул.

Разбудил меня рев. Ревел вернувшийся с дачи Шувалов. Он был огромен и волосат. Мне вначале показалось, что я оказался на одной поляне с гориллой в лесах Экваториальной Африки. Сердце мое со сна страшно колотилось.

– А-а! – бегал по квартире Шувалов и ронял на пол шкафы. – Тебя оставь на день, так ты тут же приведешь в дом нового кобеля!

А может, он и не горилла, а натуральный кабан? Странно, скажи» свинья» – понятно, розовая толстая самка, а скажи «кабан» – дикий черный самец.

Было два часа ночи. Самое время для параллелей.

– Простите, – подал я голос. – Мне не нравится, когда при мне говорят обо мне в третьем лице, тогда как я тут гость, лицо священное. И я отнюдь не кобель. Директор Верлибр прочит мне высокую должность.

– Мне! Обо мне! О тебе, о тебе! Священное лицо он! Это мы еще посмотрим, какое оно у тебя, твое лицо! Сейчас кое-что оторвем и подсократим твою святость! А о Верлибре вообще помолчи! У меня на него аллергия!

Свалив все шкафы на пол, Шувалов уселся напротив меня. Он сверлил меня маленькими злыми глазками. В них я не видел великодушия. Табурета не было видно под ним. Руки его были толще моих ног. Я продолжал лежать на раскладушке. Я понял, что всё равно, встану я или не встану, придется снова лечь. Не на раскладушку, так на пол, как очередному шкафу.

– Сигареточки не найдется? – откашлялся я.

– Какую предпочитаете? – спросил Шувалов. – «Мальборо»? «Парламент» с угольным фильтром?

– «Приму», если не затруднит.

– «Приму» не затруднит.

– Замечательные сигареты! – я закашлялся. – У вас хороший вкус!

– Тонкий! – уточнил Шувалов, выпуская изо рта густой дым.

– Вот дурни! – Элоиза сидела в кресле с газетой и качала головой. – Выйдите в лоджию и там смолите эту гадость! «Парламент»!

– Парламент, да, вот где гадость. Обе палаты. Выйдем, – потянул меня за руку Шувалов.

Лоджия была заставлена пустыми банками, в углу валялась старая обувь. На ней дрых перс Арамис. Мы облокотились о перила и закурили.

– А ты ничего, – одобрил мое поведение Шувалов. – Не дергаешься. Не люблю, кто дергается. Чего дергаться? Лучше застыть. Змеи – мудрые твари. Застынет, глазом не поведет. Хоть сутки будет в одну точку глядеть.

– Я ловил змей в Туркмении, – сказал я и зевнул.

– Змеелов?

– Он самый. – Я припомнил кое-какие азы из жизни змей и правил их ловли.

Шувалов обнял меня, от чего у меня согнулись ноги в коленях, и стал рассказывать, как в последний раз он ловил змей для зоопарка. Я поддакивал, где мог, и такой подробностью, что в Туркмении земля от соли покрывается местами белесой коркой, а весной среди маков ползают черепашки, исторг из его глаз слезы. Видимо, лучшие его годы были связаны с Туркменией, хотя ничего хорошего о ней он мне не рассказал. Незаметно пролетело два часа. У меня уже не держалась прямо голова.

– Рад был познакомиться, – сказал Шувалов. – А это я шумел так, для острастки. Не на нее. На нее вообще бесполезно шуметь. Тебя думал попугать. А с ней мы вообще уже два года как врозь. Ну поехал на дачу, за дрелью приезжал. Ты тут помоги Эльке шкафы обратно на ноги поставить. Извинись за меня. Ну, пока. Чао, бамбино! Да, если нижние соседи будут возникать, спусти их еще ниже.