Год, прожитый по-библейски - Эй Джей Джейкобс

Вчера я нарушил обещание Джули, чтобы сообщить ей: если у нас будет еще один ребенок, он сможет прославиться в веках. И она улыбнулась.

– Я думаю, это правильно, – сказала она. – Хорошее приходит к тем, кто умеет ждать.

Похоже на библейское изречение, но на самом деле его автор – Генри Уодсворт Лонгфелло[16].

…Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.

Снова день 2. У Джули собрание, так что я остался один с апельсином на завтрак, списком правил и стопкой Библий. У меня есть полчаса до пробуждения Джаспера. Кажется, сейчас самое время заняться духовным компонентом моего предприятия – а именно молитвой.

Как я уже говорил, я всегда был агностиком. В колледже я изучил все традиционные аргументы в пользу существования Бога: аргумент творения (если есть часы, значит, их сделал часовщик – и если есть Вселенная, значит, ее сотворил Бог); аргумент первопричины (у всего есть причина, а Бог – причина Вселенной). Порой это были блестящие, потрясающие аргументы, но ни один из них меня не убедил.

Меня не убедило и новое доказательство, которое я пару недель назад услышал от кузена Ливая, пасынка ортодоксальной тети Кейт. Он сказал, что верит в Бога по следующей причине: Библия очень странная, невероятно эксцентричная – человеческий мозг не мог бы выдумать ничего подобного.

Мне понравился аргумент Ливая. Он оригинален и далек от ханжества. И я согласен, что Библия бывает странной – вспоминается приказ заколоть телку на месте нераскрытого убийства (Второзаконие 21:4). Однако и это меня не убедило. Люди и сами выдумают на редкость странные вещи, среди которых, например, биатлон, индейка, фаршированная уткой, фаршированной курицей, и плюшевый Элмо[17] моего сына, танцующий танец маленьких утят.

Короче говоря, не думаю, что меня можно привести к вере в Бога убеждениями. И это проблема, потому что Библия велит не только верить в Бога, но и любить Его. И как же мне выполнить это требование? Можно ли «включить» веру, открыв некий «духовный кран»?

Вот мой план: в колледже я узнал о теории когнитивного диссонанса. В частности, она утверждает, что если вести себя определенным образом, убеждения в итоге изменятся в соответствии с поведением. Именно к этому я и стремлюсь. Если я несколько месяцев буду вести себя как преданный, любящий Бога человек – может быть, стану преданным и любящим Бога. Если буду молиться каждый день – может, уверую в Сущность, которой молюсь.

Итак, сейчас я собираюсь помолиться. Хотя не вполне знаю, как это делается. Я не молился ни разу в жизни – разве что, когда болела мама, для очистки совести пару раз посмотрел вверх.

Так какую позу принять? В Библии описаны разные варианты: люди преклоняют колени, сидят, склоняют головы, устремляют очи горе, кладут голову между коленей, поднимают руки, бьют себя в грудь. Единственно верного не существует.

Сесть соблазнительно, но чересчур легко. Я считаю, что без труда не вытащишь и рыбки из пруда. И поэтому вытягиваю вперед руки, словно священные антенны, которыми надеюсь уловить сигнал от Бога.

А вот что говорить, я не знаю. Для импровизаций пока не хватает уверенности, поэтому я заучил несколько любимых молитв из Библии. Иду в гостиную, встаю перед нашим коричневым секционным диваном, вытягиваю руки, склоняю голову и тихим, но чистым голосом цитирую отрывок из Книги Иова: «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»

Это прекрасный отрывок, но он вызывает у меня странное чувство. Я редко произносил слово «Господь» – разве что «Господи!» А слово «Боже» обычно использовал в сочетании с «о» и «мой».

Отсюда и дискомфорт. Ладони вспотели. Я пытаюсь говорить искренне и серьезно, но чувствую, что на двух разных уровнях перехожу некие границы. Во-первых, мне кажется, я нарушаю запрет, наложенный первосвященниками агностицизма. Во-вторых (что еще хуже), возможно, я нарушаю Третью заповедь. Говорить святые слова, в которые не веришь, – не значит ли это произносить имя Господа всуе?

Смотрю на часы. Я молился всего минуту, а обещал делать это хотя бы десять минут три раза в день.

Итак, продолжаю работу. Пытаюсь прищуриться и представить Его. Терплю фиаско. Сознание выдает набор клише: вид на Вселенную из Планетария Хейдена[18]; скрытая туманом ближневосточная гора, что-то вроде разноцветных спецэффектов из «Космической одиссеи 2001 года»[19] Стэнли Кубрика – почти все стереотипы, кроме персонажа в струящейся белой мантии, который говорит глубоким басом.

Пока я могу только сказать, что надеюсь на улучшения в будущем.

И они возможны. В старших классах у меня пару раз были переживания, которые можно назвать околомистическими. Как ни странно, курение не совсем табака было ни при чем. Они возникали неожиданно и длились секунды – не дольше чиха, – но запомнились надолго.

Когда я пытаюсь их описать, то говорю, как ведущий ЭСТ-тренинга[20], но что поделать. В эти моменты я ощущал единение с Вселенной. Граница между мозгом и остальным миром внезапно растворялась. Я не понимал связь всего и всех умом, но чувствовал ее, как чувствуют простуду или тошноту. Озарения снисходили без предупреждения. Одно пришло, когда я лежал на одеяле на Большом газоне Центрального парка, другое – когда ехал на сверхскоростном поезде во время семейного путешествия в Японию. Я одновременно чувствовал себя униженным (моя жизнь казалась такой мелкой и незначительной) и бодрым (но в то же время она – часть чего-то огромного). Послевкусие ощущалось несколько дней и хотя бы на время делало меня более умиротворенным, подобным Будде.

По неизвестным причинам озарения внезапно прекратились, когда я перешел в выпускной класс. Быть может, в этом году они вернутся. Или же я приду к выводу, что это были дешевые трюки моего собственного мозга.

В одежду из разнородных нитей, из шерсти и льна, не одевайся.

День 5. Я составил список под названием «Пять самых невероятных правил из Библии». В этом году я планирую всерьез взяться за все, но для начала выбираю не требующее ни насилия, ни паломничества. А именно запрет на ношение одежды из разнородных нитей. Мне показалось, это настолько странный запрет, что, наверное, никто в Америке не пытается ему следовать. Конечно, я ошибался.

Мой друг Эдди Портной, преподаватель истории в Нью-Йоркской еврейской теологической семинарии, сказал, что недавно в районе Вашингтон-Хайтс ему попалась листовка, рекламирующая услуги по определению «шатнеза». Это слово в переводе с иврита означает «смешанные нити». Контролер придет к вам домой и проверит рубашки, брюки, свитера и костюмы на наличие скрытых смешанных волокон.

Итак, я набираю телефонный номер и договариваюсь о встрече с человеком по фамилии Берковиц. Он прибывает точно в срок. У него седая борода по грудь, большие очки и черный галстук, заправленный в брюки, которые натянуты на добрые десять сантиметров над пупком. Ермолка сидит на нем немного набекрень.

Берковиц со щелчком открывает черный чемодан на колесиках American Tourister[21]. Внутри оборудование: микроскоп, странный контейнер с выцветшей этикеткой «Овощные хлопья» и разнообразные инструменты, похожие на мутировавший мамин набор для шитья. Берковиц напоминает мне ортодоксального криминалиста. Божий детектив на ниве гардероба.

Он излагает мне азы. Шатнез – это не любые смешанные нити. Смесь хлопка с полиэстером и спандекса с лайкрой вполне допустимы. Проблема только с комбинацией шерсти и льна. Это запретное сочетание, согласно Второзаконию 22:11 (единственный стих в Библии о смешении нитей, кроме уже упомянутого).

– Как вы определяете шатнез? – спрашиваю я.

– Ну, этикеткам на одежде нельзя доверять, – объясняет Берковиц. – Приходится смотреть самому. Под микроскопом разные нити выглядят по-разному.

Он рисует мне диаграмму. Лен похож на кусок бамбука. Волокна шерсти будто состоят из чашечек, поставленных одна в другую. Хлопок напоминает свившиеся ленты серпантина. А полиэстер гладкий, как солома.

Я выношу стопку свитеров, и он принимается за работу. Срезает с черного пуловера пару ниточек и кладет их под микроскоп.

– Посмотрим, сможете ли вы опознать их, – говорит он.

Я щурясь смотрю в окуляр.

– Это полиэстер.

– Нет. Видите чашечки? Это шерсть.

Берковиц добр и любезен, но явно измотан. А я только ухудшаю дело.

Он делает пометки на листе, похожем на страницу из больничной карты. И говорит, что свитер кошерный. И следующий, который я приношу, тоже.

– Смотрите, – говорит он, кивая на микроскоп.

– Шерсть? – спрашиваю я.