Жертвы Ялты - Николай Толстой

Такая судьба постигла не его одного, но он оказался удачливее многих. Ему не пришлось изведать ужасов Майданека и Молодечно. Его раны залечил врач в минском хлеву, а потом он стал поваром при транспортном 666-м полку вермахта и работал там 9 месяцев, пока полк не перевели в Германию. Его тоже увезли в Германию, и он некоторое время работал в Эйзенахе, в бане для военнопленных. Там он видел, как здоровых, жизнерадостных англичан и американцев сменяли изнуренные, умирающие скелеты — его соотечественники.

Затем, к ужасу Яшвили, его послали на работу в Бухенвальд. Больше всего он боялся, как бы немцы не приняли его орлиный грузинский нос за еврейский. Из Бухенвальда его отправили в Освенцим, и он решил, что его час пробил. Всезнающие немцы уже сообщили ему, что грузин Сталин — на самом деле еврей, а в Освенциме этнические вопросы решались на самом высоком уровне — жизни и смерти. Его спасло лишь то, что, будучи христианином, он не подвергся обряду обрезания.

К счастью, он провел в Освенциме всего один день, после чего его перевезли в польский город Катовицы. По странной прихоти судьбы, его вырвали из бездны и отправили туда, куда он и мечтать не мог: к его землякам. В Катовицы свезли грузин из всех лагерей третьего рейха, Яшвили даже нашел здесь своего старого приятеля, еще со школьных времен. Они с рыданиями бросились друг к другу. Это было настоящее чудо — здесь, в нескольких тысячах километров от дома, увидеть лица грузин, услышать родную речь!

Но разбросанных по всему рейху грузин собрали вместе вовсе не для того, чтобы доставить им радость. Немцы сообщили им, что из них формируется грузинский полк, который будет помогать немецкой армии в борьбе против большевизма и в конечном итоге освободит родные горы Грузии от советского ига. Яшвили принял свою новую роль без колебаний и сомнений. Его вместе с группой земляков отправили в Крым, где формировалась Грузинская дивизия. Да и что тут было думать?! Шалва Яшвили родился в тот год, когда грузинский народ, воспользовавшись хаосом русской революции, решил восстановить свою независимость, утраченную в прошлом веке. В январе 1920 года союзные государства признали независимость Грузии, в мае к ним присоединилось советское правительство. Грузины надеялись, что наконец-то обрели свое государство — как Финляндия и Польша. Но не тут-то было. 11 февраля 1921 года Красная Армия вторглась в их страну и завоевала ее. С тех пор Советы правили в Грузии с помощью насилия и террора. И первым главой грузинских органов был Л. П. Берия — советский Гиммлер.

Семья Яшвили не меньше других почувствовала на себе все прелести чужестранного владычества. У отца Шалвы была маленькая гостиница в горах. Новая власть конфисковала гостиницу, и семье пришлось нелегко.

Если бы кто-нибудь сказал Яшвили, что, присоединившись к антисоветской части, он стал предателем, бывший лейтенант с негодованием отверг бы это обвинение. И дело не только в том, что он считал себя больше грузином, чем русским, больше христианином, чем атеистом. И не в том, что он, как и все в России, знал, что многие русские ненавидят власть большевиков и будут приветствовать ее свержение, независимо от того, с какой стороны оно придет (во всяком случае, пока они не поняли природы нацистского чудища). Все это, конечно, сыграло свою роль, но не менее — а может, и более — важным было то, что Сталин не предоставил своим гражданам права попадать в плен вообще, в том числе к немцам, отказываясь официально признать существование советских пленных.

Советское правительство, образовавшееся после большевистского переворота 1917 года, не пожелало присоединиться к Гаагской конвенции. Не подписало оно и Женевскую конвенцию 1929 года, в которой более четко были определены условия содержания военнопленных. Несмотря на это, сразу же после начала войны, в июне 1941 года, немецкое правительство обратилось к Международному комитету Красного Креста с намерением договориться об условиях содержания пленных обеих сторон. Списки русских военнопленных передавались советскому правительству до сентября 1941 года, затем эта практика прекратилась, так как советские власти неоднократно отказывались передавать взамен списки немецких военнопленных. Зимой немцы предприняли еще несколько попыток установить отношения с советскими властями, чтобы договориться о взаимном соблюдении Гаагской и Женевской конвенций, но вновь получили отказ. Тогда в дело вмешался сам Комитет Красного Креста, обратившийся к советским послам в Лондоне и Швеции. Послы что-то нечленораздельно обещали, дело было рассмотрено в Москве, и ответ был дан отрицательный.

Тем временем союзники Германии — Италия, Румыния и Финляндия, — также отчаявшись прийти к какому-либо взаимному соглашению с СССР, решили в одностороннем порядке применять условия конвенций к русским военнопленным, захваченным их армиями. Но и этот великодушный жест не возымел никакого действия. Финны в особенности были озабочены ужасным состоянием 47 тысяч русских военнопленных, находящихся в их руках, и с благодарностью принимали великодушную помощь Красного Креста, хотя советская сторона не разрешила оказать аналогичную помощь финнам, взятым в плен в СССР.

Неудивительно, что немецкое правительство ужесточило обращение с русскими военнопленными, а те круги, которые противились дурному обращению с пленными, утратили свое потенциальное влияние. Кроме того, русских в немецком плену было намного больше, чем немцев — в русском. Почти две трети всех русских военнопленных попали в руки немцев в 1941 году.

Гитлер лично настаивал на том, чтобы Красный Крест инспектировал лагеря. Сталин же, когда к нему обратились с предложением разрешить переписку и посылки для военнопленных, ответил:

«Русских в плену нет. Русский солдат сражается до конца. Если он выбирает плен, он автоматически перестает быть русским. Мы не заинтересованы в установлении почтовой службы для одних немцев».

Этот ответ решил исход дела. Отныне гитлеровская пропаганда широко использовала то обстоятельство, что Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию 1929 года и, следовательно, наверняка не будет обращаться с немецкими военнопленными соответственно ее условиям. Наконец, 29 мая 1942 года Молотов решительно отверг предложение Государственного департамента США подписать конвенцию или соблюдать ее условия.

Вполне убедительно поэтому звучит рассказ о том, как гуманный комендант немецкого лагеря, старавшийся по возможности облегчить невыносимую жизнь своих подопечных, жаловался одному русскому врачу, что больше ничего не может сделать, поскольку Сталин отказался вступать в какие бы то ни было соглашения. Представитель швейцарского Красного Креста М. Жюно постоянно сталкивался с этим непреодолимым препятствием во время объездов лагерей в Германии, выражая протест относительно содержания русских. Он отметил, например, разительный контраст между хорошо поставленным лагерем для английских военнопленных в Досселе, где на видном месте был вывешен для всеобщего обозрения текст Женевской конвенции, и ужасающим лагерем по соседству — для брошенных на произвол судьбы русских. Нет, конвенция никак не была простым «клочком бумаги».

Было бы ошибкой думать, что Гитлер, при всей его жестокости, отказывался бы соблюдать конвенцию, если бы она была принята. В феврале 1945 года, после бомбежки Дрездена авиацией союзников, разъяренный Геббельс предложил Гитлеру отказаться от Женевской конвенции и расстрелять пленных летчиков. Гитлер согласился, но кто-то из его сотрудников, ужаснувшись этому решению, сделал так, что это намерение просочилось в иностранную прессу. Би-би-си сразу же передало резкие предупреждения об ответных мерах, и немцы немедленно отказались от задуманного.

Можно было бы на секунду предположить, что позиция Советского правительства — не марксистское новшество, но наследие отсталой царской России. В этом случае уместно на мгновение обратиться к судьбе русских, взятых в плен немцами в войне 1914–1918 годов. Поскольку оба правительства — и Российской империи, и Германии — подписали Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, с самого начала были приняты меры для облегчения страданий попавших в плен. Правительства обменивались списками пленных, была установлена почтовая служба, медсестрам и священникам разрешалось ездить из России в немецкие лагеря, для пленников были устроены православные церкви. Испанское правительство выступало в качестве государства-протектора русских военнопленных, их интересы поддерживались также Соединенными Штатами, государством-протектором союзников России — англичан, французов и сербов, — вместе с которыми обычно содержались в лагерях русские пленные.

Императрица Александра Федоровна организовала комитет по поддержке пленных. В 1915 году она писала царю: